Всё хорошее когда-то кончается

#длиннопост #фанфик #warcraft #worldofwarcraft
Решил я всё-таки закинуть по приколу и сюда свой фанфик, потому что почему бы нет.

Около трёх лет я провёл, играя на сервере TurtleWoW (Позже: TurtleCraft). Я перепробовал разные роли и сочетания рас/классов но до сих пор помню, как, после очень напряжённого поиска трилогии войны древних я оказался впечатлён образом Малфуриона Ярости Бури и решил — я хочу создать друида. Тогда я создал его — это был ночной эльф Салманассар, который позже превратился в Minor Loremaster Salmanassar the Eyeless. Я провёл два лета, играя до самого утра. За это время я встретил множество замечательных людей, которые с удовольствием откликались на мой RP отыгрыш, кидали /wave, помогали мне с квестами или просто общались со мной в мировом чате. Здесь я обрёл своих боевых товарищей — Asha’dal’zare и Hrok. Здесь же я попал в душевную гильдию Celestial Order, где всегда были готовы помочь с левелингом, а гильдмастер Norbert посвящал своё свободное время защите низкоуровневых игроков в Западном крае от ганкеров Орды. К сожалению, Салманассару не суждено закончить свой путь уважаемым рейдером в Т3, поскольку TurtleWoW привлекла к себе слишком много внимания, проиграла суд Blizzard и будет закрыта 15 мая 2026 года. Это очень печальное известие. Поэтому, я решил написать этот рассказ, который бы логически завершил судьбу моего излюбленного друида, а я бы двинулся дальше в поисках новых приключений.

Этот рассказ посвящается Аша’даль’заре, Гроку, Аурене, CelestialOrder, всем тем, с кем я играл эти три года. И конечно же проекту TurtleWoW.

Полуночный свет слабо пробивался сквозь раскидистые ветви вековых деревьев. Неподготовленный человек едва ли мог видеть что-то в этой кромешной темноте. Нет, точно не мог. Слишком темно, очень отвлекают звуки леса: далёкое журчание реки, неспокойный шелест больших листьев, неизвестных человеку с другой стороны моря, звуки неведомых животных, скрежет тысяч маленьких жучков под ногами. Вся эта какофония сливалась в единый голос самого большого живого организма Калимдора — Господина Ясеневого леса.

Несмотря на внешние тяготы он свободно ступал по земле. Так, словно Лес сам вёл куда надо. Друзья, не раз и не два принимавшие участия в опасных вылазках в поисках древних знаний, всегда считали, что секрет столь уверенного передвижения в любое время суток был прост — его светящиеся молочно-белым цветом глаза видели в темноте. Многие так думали, да только это не так. В привычном смысле слова он вообще ничего не видит — он слеп. Такова была страшная цена, которую он заплатил за свою жизнь в битве с ордами демонов под Хиджалом. Да, он выжил, но впал в кому. Да, он проснулся, но с тех пор он больше не видит мир. Он ведает его: слышит, чувствует. Это ощущение трудно доходчиво описать существу, не пережившему такого. Поверьте, бессчётные ночи провёл Салманассар за книгой и пером, пытаясь дать этому явлению исчерпывающее, окончательное, фактическое описание, однако, лучшее к чему он смог прийти — это сказать, что не иначе как Сама Элуна направляет этого убогого друидишку.

***

В первые недели слепота испугала его до ужаса. Одна только мысль о том, что тьма, которую он видит, теперь вечный спутник, ощущалась не иначе как кошмар, насланный коварными сатирами, чтобы измучить и без того ослабевший разум. Любая попытка осознать свою слепоту сталкивалась лишь с невозможностью и это вызывало столь глубокий ужас, потрясающий самые корни его души так, что он едва не свихнулся. До последнего надеялся этот несчастный, что он вот-вот прозреет, что это временно, что магия природы способна его излечить, однако один и тот же ответ всегда жалил душу: “Зрение не вернётся. Скверна легиона оставила такие следы, которые не способно излечить даже время и природа”.

Однажды, он посетил древнего — мудрое могучее дерево, заставшее Калимдор ещё в те далёкие годы, когда Господин Ясеневый лес был лишь юным полеском, робко разраставшимся туда, куда было можно. Салманассар надеялся, что визит к древнему обязательно исправит его проблемы со зрением, что существо, столь древнее, обязательно сможет ему помочь, но уже в печальном шелесте листьев юный друид понял, что не получит желаемого ответа. Скрежет вековой коры сказал лишь одно “Иди к Озеру” — и он пошёл. Он сам не понимал, зачем он оказался на помосте у озера Элуне’ара и что тут должен был получить. Он передвигался нетвёрдой поступью, держа в руках самодельный посох, которым осязал окружающее пространство каждые пару шагов. Если бы сейчас этот эльф упал в озеро, никто бы ему не помог, а сам бы он уже не справился. Наощупь нашёл он ограду и прислонил посох, после чего, держась за неё, он медленно опустился, чтобы занять сидячее положение. Спустя пару секунд он уловил, как дунул лёгкий ветерок, а ещё пару секунд спустя — негромкий всплеск. Друид тревожно сунул руку и понял — это был его посох. Он никогда не был чрезмерно эмоциональным, наоборот, он был весьма замкнут, собран и редко когда позволял себе проявление эмоций, но это… Эта сущая ерунда, этот пустяк в виде упавшей палки, почему-то отозвался оглушительным треском в его душе. Это была последняя капля. Непреодолимое чувство полнейшего отчаяния и горечи подступило к нему откуда-то изнутри и из его пустых очей хлынули слёзы.

Что-то странное было в этих эмоциях. Почему-то всем своим естеством в этот момент Салманассар улавливал весь мир вокруг себя. Он не видел его, он знал своё окружение. Сразу он услышал нежное журчание озера, шелест тысячи зелёных листьев под мягким лунным светом долины, сотни насекомых и десятки диких животных вокруг себя. Слишком много, нестерпимо громко. Его череп ломился от количества информации и ничто ему не помогало. Как бы сильно он ни держался за голову и не корчился, оно не проходило. Возможно Элуна хотела благословить его, но она явно не учла ограниченность восприятия её смертного слуги. Выгибаясь от пульсирующей боли в голове, он почувствовал как две слезы быстро скатились по его щекам. Это было так, словно два листка порезали его: молниеносно, незаметно, больно. Тут же глаза его налились холодным ярким свечением. Всем своим естеством воспринял он, как два незрячих ока стали холодными, как ледяное молоко, и засветились вместе со следами от слёз — такова была метка Элуны. Теперь каждая живая тварь знала, что перед ней находится существо, которого коснулась благодать незримой Богини. Он упал без сознания.

Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем он снова пришёл в сознание. На этот раз его веки открылись, но мир так и не предстал перед очами друида. Нет. Вместо этого ужасная мешанина звуков хлынула в его разум. Снова. Это был опыт, который он не мог и отказывался принять, он не понимал как разобрать хоть что-то среди этого ужасного гвалта и ощущал, будто падает, хотя он лежал на постели. Вдруг шум прекратился и мысли расступились. Впервые он ощутил ясность в своей голове. Ещё никогда прежде он не испытывал настолько кристально чистого порядка в своей голове. Он не видел, но знал, что происходит. Перед ним стоял почтенный Ремулос — хранитель чащи. Своей огромной древовидной конечностью — которой, казалось, Хранитель мог с лёгкостью разрубить пополам любого врага Круга Кенария — он коснулся лба Салманассара и спокойно произнёс:

— Не страшись. Думай о Древе. Элуна наградила тебя величайшим из даров. Не противься своим мыслям, пусть они поддерживают тебя так, как поддерживает тебя поток реки.

Салманассар дрогнул, услышав как голос всего леса и десятков птиц переливается вслед за голосом гордого сына Кенария.

— Постой, не надо! Я не готов, я сойду с ума! Этих мыслей невыносимо много, я не слышу себя… Меня словно раздирает тысяча виверн.

Ремулос остался непреклонен и убрал свою длань. Прежде, чем шум вновь заполнил всю его голову, он услышал последнее напутствие Хранителя рощи.

— Так звучит жизнь. Привыкни.

Шли месяцы, но ужасный водоворот всего не прекращался. Его голова едва ли справлялась с удержанием всего, что ощущает друид. Однако шум стал тише. С каждым неуверенным шагом Салманассара этот гвалт пульсировал в висках, отдавал в руки и ноги, в кончики пальцев, в нос и в уши. Этому чувству невозможно было дать удобоваримое понятное описание. Ночной эльф не видел мир вокруг себя, он знал его. Каждый неуверенный шаг заканчивался ровно там, где он ожидал. Каждая высеченная литера на глиняной табличке отдавалась в его разуме так, будто он видел перед собой текст. Он чуял ямы и кочки даже там, где зрячий мог их просмотреть. Юный друид терялся что думать на этот счёт. Всем своим естеством желал он просто увидеть мир: ещё раз взглянуть на Мировое древо на вершине Хиджала, полюбоваться журчащим ручьём на поляне Ясеневого леса. Ему казалось, что этот дар — не часть его, что это чужое. Но отказаться было нельзя.

По истечении полугода, хождение по мукам сменилось тренировками. По приказу Хранителя Ремулоса наставники сменяли друг друга, но он всегда безошибочно определял кто перед ним. Ему всегда было ведомо кто идёт на этот раз: Мардант Крепкий дуб с его тяжёлой поступью или же Фалериан Крыло ночи, передвигавшийся почти бесшумно. На повторение старых навыков и освоение самых базовых приёмов ушло почти полмесяца. Он никогда не видел противника, однако понимал, где тот стоит. Взмаха клинка не замечал, но всегда знал, куда тот опустится. И всё равно результаты были неутешительны. Всякий раз он оказывался хуже своих собратьев, поскольку проклятый шум в голове только мешал.

— Проклятье! Каков смысл этих трижды ненавистных чувств, если они только мешают! — взорвался Салманассар, пропустив очередной удар Марданта Крепкого дуба.

— Не знаю. Моя задача обучать, а не задавать вопросы. — Мардант небрежно замахнулся для нового удара, как вдруг юный Салманассар упал на колени.

— Какой в этом смысл, скажи мне? Быть может, мне легче броситься в воду? Или навсегда отречься от своего дара и стать … не знаю… да хоть чистильщиком доспехов для ночных стражей? Я ведь не могу даже защитить себя. Чем хорош такой бездарный друид?

— Ты видишь, как старый бук гнётся под бурей, но не ломается, и хочешь того же в первый же свой шторм. Жёлудь не становится кроной за один дождь. Не смешно ли? — Послышался величественный голос Хранителя Ремулоса.

Салманассар вскочил на ноги и почтенно поклонился Хранителю. Несмотря на свою слепоту он безошибочно определил где находится сын Кенария.

— Ты говоришь, что не видишь, — продолжил Хранитель. — А сам только что потянулся ко мне, как лоза к свету, хотя света нет. Как же ты меня нашёл, если дар твой бесполезен? Так ли это? Повтори. Снова. И снова. Пока не перестанешь удивляться, что умеешь ходить.

— Спасибо… Хранитель — тихо вымолвил друид, но голос Хранителя уже растворился в шелесте крон вековых деревьев.

После этого откровения Салманассар по-новому взглянул на свой дар. Он не стремился укротить его так, как делал это прежде. Вместо этого в шуме тысячи голосов леса он пытался услышать те, что казались ему важными и нужными. Порой он часами проводил время, сидя в отдалённых уголках Лунной поляны, стараясь вычленить отдельные звуки, тренируя своё восприятие: вот саблезуб шершавым языком вылизывает свою иссиня чёрную шкуру, вот гиппогриф острым как бритва клювом чистит свои небесные пёрышки. Вековой Древний шуршит своей корой, избавляясь от вечно голодных короедов, а вот таурен-друид неспешно шагает за травами. Эти наблюдения он выводил на глиняных табличках, поскольку их было легче читать, чем письма на пергамене или бумаге. Со временем чтение на бумаге также поддалось друиду. Не без труда он понемногу осваивал имевшуюся в Ночной гавани библиотеку, за что Круг Кенария удостоил его титула младшего хранителя мудрости — знак признания впечатляющего прогресса в освоении дара Элуны.

Текло время, а молодой друид менялся. На смену роптавшему на себя и на мир потерянному эльфу пришёл спокойный юноша. Чудилось, будто земля сама стелется под его ноги, а опора всегда находит руку — не наоборот. Тогда он понял — пора. Набравшись смелости, Салманассар отправился к Хранителю Ремулосу просить благословение, покинуть Лунную поляну, чтобы исполнять долг хранителя мудрости и фиксировать историю, которая происходит в мире. Ремулос, по-отечески заботившийся о друидах, к удивлению молодого эльфа, не стал его отговаривать.

— Пусть будет так. Иди, как семя, которое ветер несёт над пропастью. Я не скажу, что путь будет лёгок — ты слеп, а земля под тобой незнаема. Но корень ищет тьму, а не свет. Иди. А лес будет шуметь тебе вослед, пока ты не пустишь ростки там, где суждено.

Так начался путь Салманассара Безокого.

***

С тех пор минуло два года, однако дар никуда не ушёл, а зрение не вернулось. Млечное свечение незрячих глаз Салманассара Безокого — не более чем метка Элуны. Он по-прежнему не видит мир, однако ему всегда ведомо куда он ступает и откуда исходит опасность.

На протяжении нескольких месяцев друид жил в уединённой пещере в глубине Ясеневого леса, там, куда не ступала нога стража. Здесь, среди кипы глиняных табличек, а также некоторого количества пожитков и памятных вещей, ночами он проводил кропотливую работу. Аккуратными и быстрыми движениями он высекал на небольших берестяных табличках тексты о своих путешествиях, существах, которых он встречал, местах и лицах.

Сам Салманассар сильно изменился за время своих странствий: высокий даже по меркам ночных эльфов, он носил земляного цвета кожаный жакет, подбитый кольчугой для лучшей защиты. Из-под порядком износившейся ткани торчала состарившаяся серая рубаха свободного покроя. Обычно эльфы предпочитают свободу, однако, для него это была возможность сокрыть уродливые шрамы, причудливым узором рассыпавшиеся по всему торсу. Кожа его была цвета тёмной ночи, а острое лицо с выдающимися скулами, обрамляла пышная зелёная борода с тонкими, длинными усами, которые он любил в задумчивости расчёсывать, когда пытался сложить очередную идею в текст. На голове гордо восседала раскидистая грива ярко-зелёных волос. Вряд ли кто-то при встрече заявил бы, что встретил идеал красоты, однако было в этой внешности что-то цепляющее, особенно этот острый длинный нос.

Он дописывал последние заметки о Мрачных пределах, как вдруг его внимание переключилось. Едва уловимый шелест снаружи дал понять, что кто-то был у входа мгновение назад. Друид машинально повернул голову в ту сторону так, словно он видит что-то, после чего встал и стал осторожно ступать по направлению к узкой расщелине, служившей ему дверью. Ни один эльф, даже самый стройный, не протиснулся бы сквозь это узкое пространство, однако у молодого хранителя мудрости были свои преимущества. Медленно ступая, он обернулся в саблезуба, подошёл ко входу и прислушался. Ему нравилось быть в облике дикого животного. Тогда его чувства, и без того обострённые даром, становились ещё чётче, а главное мало кто стремился выяснить, действительно ли по лесу гуляет саблезуб или это друид когтя в форме животного. Единственной деталью, выдававшей его, была отметка Элуны: даже в животном облике глаза светились бледно-молочным цветом, и через каждый проходила вертикальная белая полоса.

Снаружи уже никого не было. Только высокие кроны древних древ сообщали друиду, что у его порога был гость, оставивший ему письмо. Подобно жидкости, протекающей через трещину, протиснулся он сквозь расщелину, припал всем телом к земле и стал считывать что происходит вокруг: вот мерно пожёвывает листву рогатый хрум, периодически отрывающийся от своей трапезы, чтобы вслушаться в тишину леса; вот по земле тяжело ступает косолапый хварк, высматривая что-нибудь съедобное. Со стороны, где лес сменяется морем, веяло запахом десятка суетливых гро-хо. Эти беспокойные создания, похожие на детёнышей хварка, с каждым годом становились всё агрессивнее, но не нападали без провокации. И ничего подозрительного. Он обернулся в свою естественную форму и взял в руки письмо. Рассудком он понимал, что здесь нет никакой скрытой магической ловушки, а сам конверт брать в руки безопасно. На затёртом от частого использования пергамене были размашистым угловатым почерком выведены дарнассианские руны. Салманассар поморщился. Он узнавал этот почерк, но ему всегда не нравилось, что она писала так, словно выводит зандали, а не благородный язык детей ночи. Сообщение было коротким, но трудночитаемым: написанные буквы совершенно не имели смысла и стояли как им вздумается, однако друид видел логику. Текст гласил: «Побережье Лунного шёпота. Нужны твои познания. Восток Зимних ключей у пещер совухов. К востоку от синего моста. Как сменится три луны. Он тоже придёт». Как только он закончил читать, буквы вспыхнули и исчезли, оставив пергамен чистым. Была ли это магия троллей или какие-то иные, неподвластные друиду чары, он не знал, зато чётко понимал автора. Это была Аша’даль’заре, охотница. Возможно кто-то счёл бы её странной, однако одного у неё было не отнять — её целеустремлённости и хладнокровию могли позавидовать многие. Она спокойно могла выследить друида в любой момент, когда бы он ей ни понадобился и, судя по лежащему в руках пергамену, она всё-таки это сделала, однако предпочла не нарушать его покоя до тех пор, пока случай того действительно не потребует. Пора собираться в путь.

Путь предстоял неблизкий, однако дорогу он знал прекрасно. Добраться до Зимних ключей можно было тремя способами: пешком, на гиппогрифе и, телепортировавшись в Лунную поляну, чтобы сократить время пути. Из всех вариантов его устраивал первый. Салманассар никогда не считал себя нелюдимым изгоем или отшельником, даже напротив. Некоторые знавшие его лично считали, что друид весьма харизматичен и притягателен. Но несмотря на это, он испытывал необъяснимое нежелание, граничащее со стеснением и даже отторжением, при мысли о необходимости общаться с кем-то, будь то его собратья из Круга Кенария или распорядитель полётов. Он помотал головой. Лучше добраться пешком. Самому надёжнее — никто не подведёт.

Он принялся собираться. Нельзя сказать, что с собой он носил лишь самое необходимое, однако друид явно приветствовал известную идею «Всё своё ношу с собой», а потому все пожитки были аккуратно разложены по его подсумкам: травы, памятные вещички (а он был весьма сентиментален для замкнутого друида), скляночки с зельями, глиняные таблички, пестрившие самой разной информацией: именами, примечаниями, план-схемами каких-то мест, рецептами зелий, местами рыбной ловли. Если бы эти таблички попали в руки какому-нибудь неосведомлённому существу, оно бы тут же пришло в изумление. Порой, на одной табличке могли ютиться изящные дарнассианские графемы, прямые дворфийские руны, размашистые людские буквы и причудливые палочки со стрелочками, которые сам друид именовал «клинописью». Одному лишь Салманассару было ведомо как прочитать эту издёвку над непосвящённым, и он очень дорожил этими табличками.

Прежде всего, следовало добраться до границы Осквернённого леса. Друид принял решение эту часть пути проделать в облике пятнистого саблезуба. Он закрыл глаза — жест это был скорее символическим из-за слепоты друида — сделал глубокий вдох и подался вперёд. Сам того не вполне осознавая и прекрасно ощущая изменение в восприятии мира, пятнистый грау ступил несколько шагов по мягкой лесистой почве. Мир вокруг поменялся. На смену эльфийскому восприятию пришло звериное. Лес превратился в плеяду шорохов и запахов, а со всех сторон раздавались различные звуки, дававшие понять, что только непосвящённый посетитель может решить, будто жизнь в господине Ясеневом Лесу дремлет.

Передвигаться в таком облике было поразительно легко. Он читал немало отчётов о том, как очередной нерадивый друид, подкупленный лёгкостью бытия животным, в итоге так увлекался существованием в определённом облике, что дичал и становился зверем. Сильные лапы грау плавно несли Салманассара по Ясеневому лесу, а буйство запахов и звуков, в сочетании с обострёнными даром Элуны чувствами, пьянило его. Впрочем, он прекрасно понимал, что это очень опасная ловушка, а потому держал себя в руках, стараясь подавить животные инстинкты к охоте, до поры до времени.

Дорога через Ясеневый лес вела его несколько дней и ночей. Он чередовал путешествие в животном и естественном обличье, чтобы беречь силы и здравость рассудка. По дороге друид периодически встречал различных обитателей леса, однако он всегда знал, как избежать сражения. Порой, нужно было оскалиться, чтобы благородный и уверенный хрум уступил ему тропу, а порой требовалось припасть всем телом к земле и, прижав уши, проскочить мимо занимавшегося своими делами косолапого хварка. Это были неписанные законы жизни в лесу. Ни один зверь не понимал другого, не давал никаких знаков или условных кивков, зато каждый прекрасно считывал намерения в повадках встретившегося «путника». В этом смысле причудливый дар Элуны выступал отличным подспорьем для ночного эльфа, позволяя ему успешно «общаться», если это так можно назвать, с различными зверьми.

По мере приближения к Осквернённому лесу, ситуация стала меняться. Он чувствовал, что звери в этой местности были агрессивнее, будто какой-то тяжкий груз висел у них на душе и сводил с ума, жестоко нервируя. Даже суетливые гро-хо, обычно мирно сосуществовавшие с обитателями леса, становились здесь злее и куда ревностнее защищали свои угодья, чем их сородичи из других частей Ясеневого леса. Он и сам чувствовал, как менялось окружение. Обычный человек сразу бы обратил внимание на то, как изменялась природа: пожухшие растения и сухие, гниющие стволы деревьев сменяли стройные ряды могучих древ, стоявших подобно вековым гвардейцам. Даже небо заслонял какой-то непонятный и непроглядный туман серо-зелёного цвета.

Салманассар не видел ничего, однако чувствовал, как менялось его окружение. Воздух из свежего стал тяжёлым и терпким, как табачная смола, а горечь на языке стала верным спутником. Земля под ногами сменилась и стала рыхлой, как гнилая плоть, а в нос ударил гадкий запах, чем-то напоминавший серу или металл, от которого очень хотелось чихнуть. Он приближался к опасной территории, и облик проворного пятнистого грау пришлось сменить на облик лунного Храу. Друида не покидало неясно откуда взявшееся чувство беспокойства. Он явно ступал в гиблое место и теперь было необходимо быть крайне осторожным, чтобы не попасть в коварную ловушку скверны. Он уже сражался с ней и был знаком с её работой. Салманассар понимал, что не всегда скверна представляла собой прямолинейную и жестокую силу, способную сломать даже крупного эльфа пополам как хлюпкую веточку. Порой она была коварна, как туманная дымка, проникая и развращая, уничтожая жизнь изнутри, превращая её в блеклое подобие себя.

Он двинулся по стонущей почве, вслушиваясь в напряжённое звучание леса. Каждый охотник и путешественник знает одно простое правило: если лес замолчал — это к беде. Но в местах, охваченных скверной, всё было наоборот. На первый взгляд безжизненный и измученный, лес не молчал, а пребывал в состоянии постоянной агонии, вопил и стонал от мала до велика, будь то крохотная букашка или вековой Древний. В таких условиях даже дар Элуны не работал так, как ожидается. Шума было так много, что Салманассару приходилось прилагать неимоверно истощающие усилия, чтобы вычленить полезную информацию из этого оркестра мучений. Минуты его пути обращались часами, а часы казались сутками. Кто-то мог предложить отвлечься. Однако такой советчик явно не понимал, насколько это сложно. Одновременно поддерживать облик животного, вычленять информацию среди урагана агонии и ориентироваться в открытом пространстве — и всё это будучи слепым. Все возможности его разума уже были заняты и возможности отвлечься просто не было.

За всем этим Салманассар не заметил, как столкнулся с двумя фурболгами. Оказалось, эта встреча была неожиданна для обоих. Лунный храу первым заметил суетливых гро-хо и картина его озадачила. Они не были похожи на своих собратьев из Ясеневого леса и представляли собой очень печальное зрелище: шерсть их была грязной и скомканной, а местами были видны проталины, где-то её не было вовсе. Скверна явно наложила отпечаток не только на их внешний вид, но и на разум. Они оба были заняты каким-то неясным, тупым делом, цель которого была неясна даже им самим. Ближайший гро-хо был совсем уже почти без шерсти, а его шкура — разодрана собственными когтями. Он сильно суетился и был в таком бешенстве, что пена шла изо рта. Некогда дружелюбный, этот гро-хо сидел сейчас и расчёсывал себя до крови, вонзая когти всё глубже в плоть. Даже со стороны это выглядело болезненно, однако он не чувствовал ничего. Другой его товарищ был занят тем, что перетаскивал полуразложившуюся тушу оленя между тремя разными местами. Он был почти обессилен, но при этом очень усердно тянул оленя за ногу к очередному месту, пока нога туши не оторвалась и гро-хо с глухим шумом не повалился наземь, почти что лицом к лицу с друидом.

Увидев лунного саблезуба, гро-хо издал низкий гортанный рёв и, неуклюже поднявшись, заковылял в сторону своего товарища. Оба существа взялись за свои самодельные копья, сделанные из чьих-то костей, и приготовились сражаться. Картина была поистине нелепой. Несмотря на готовность сражаться, они делали это не как положено: то теряли равновесие, то хаотично метались, оголяя спину, а порой просто роняли копья. Салманассар не хотел убивать этих несчастных созданий, а потому припал всем телом к земле, показывая, что он не имеет враждебных намерений. Это только разозлило гро-хо, и они, издав гортанный рёв, бросились в его сторону, неуклюже переступая своими косыми лапами по земле и порой путаясь в них же.

Друид проворно вскочил с земли, едва уклонившись от копий гро-хо. Он не видел их, но чувствовал их присутствие: громкое сопение, чередовавшееся с прерывистым, хриплым дыханием, топот их ног и звук заносимого для колющего удара копья. Он ощущал, что они пытаются его загнать как зверя, заходя с разных сторон — значит не признали в нём друида. Храу издал низкий гортанный рык, переросший в оглушительный, пугающий рёв, желая отпугнуть их, что было бы по правилам леса, однако у скверны были свои правила. Вместо этого оба гро-хо одновременно бросились вперёд, как будто бы наперегонки желая заколоть опасного зверя. В обычной ситуации молниеносной реакции храу было бы достаточно, чтобы отпрянуть от копья, обогнать его так, как вода обтекает препятствие. Но сейчас дар тонул в агонии леса, и звериные инстинкты притуплялись, словно под тяжёлым одеялом. Вместо этого он, даже не осознав случившегося, почувствовал жжение в задней лапе, за ним — холод. Его собственное тело подвело его. Ответ был мгновенный. Он развернулся и, осклабившись, выгнулся назад, показывая острые крупные клыки. Рванув влево, прыгнул высоко вверх и передними лапами приземлился прямо на морду гро-хо. Тот потерял баланс и завалился навзничь. Храу тут же вцепился в шею, оставив глубокую рваную рану, несовместимую с жизнью. Затем второй бросок, к растерявшемуся товарищу. Ошалевший, он попытался нанести ещё один колющий удар, но на этот раз храу был быстрее и нанёс глубокую царапину в бедро. Гро-хо повалился и был мгновенно убит. Только сейчас хищник ощутил, как пасть его наполнилась тёплой кровью. Каждое убийство в животной форме приносило какое-то странное, дикое для живого и разумного существа, чувство. По всему телу пробегала дрожь, а разум получал поразительное удовольствие от мысли: эта добыча моя — и она уже не встанет.

Бой был окончен, а холод в лапе сменился растекавшимся теплом. Неглубокая рана красовалась на теле зверя. Рефлекторно, как домашний кот, он принялся её зализывать, совершенно забывшись обо всём. Только после пары ритмичных движений друид одумался и принял свою естественную форму. Он попытался выпрямиться и упал у ствола мёртвого дерева. Рана была чуть выше коленной ямки и сильно болела. Он провёл ногтями вдоль раны — и зелёные огни заплясали на коже, стягивая края. Салманассар поморщился. Невелико искусство, но на дороге сойдёт. Главное, чтобы не гноилось. Друид впал в короткое раздумье

— Что же это я принялся зализывать рану? Совсем одичал что ли? Плохо. Это место нужно пройти да побыстрее, ничего хорошего здесь творится не будет, а ведь я только в приграничье

Он «осмотрелся», взял лежавшее рядом копьё убитого фурболга и, проведя по нему рукой, облепил мёртвой корой, осыпавшейся с дерева. Он осмотрел, повертел получившийся «посох» в руках и удовлетворённо кивнул. Дёшево, но он нужен только чтобы перевести дыхание. Дальше он продолжит путь в форме саблезуба.

После полученного ранения дорога стала ещё сложнее, чем была прежде. Казалось, будто сам Осквернённый лес пытается усложнить путь друиду. Подобно снежному кому, раз за разом всё новые обстоятельства сливались в один большой ком, стремившийся сделать так, чтобы друид никогда не дошёл до места назначения. Он решил, что будет двигаться пешком до тех пор, пока лечение не подействует и он не прекратит хромать без посоха.

Двигаться по Осквернённому лесу было очень трудно. Рана ныла, силы природы будто отказывались работать, отчего зарубцевавшаяся рана вновь открылась и начала кровоточить. Пришлось остановиться, чтобы уделить время перевязке и избавлению от грязи. Дар Элуны, никогда доселе не подводивший его, на этот раз почти не помогал и Салманассару приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы считывать хоть какую-то информацию. Это был не первый его поход через Осквернённый лес, однако в этот раз казалось, что сама судьба хочет, чтобы он не дошёл.

Рыхлая почва под ногами сменилась ровной деревянной поверхностью. «Мост» — подумал друид — «Я перехожу реку. Что же это я, уже полпути проделал? Так быстро? Дорога должна быть дольше… А я уже прошёл Изумрудное святилище?». Он остановился и, опершись на перила моста, сфокусировался: «Вопль древа, стон земли, измученный шелест ветвей — нет, не то… Ещё раз… Вот журчание воды… Я знаю только один мост через реку в Осквернённом лесу… Значит, Изумрудное святилище уже прошли… Мгм…» Его размышления прервал привычный, но от этого не менее печальный для поражённых скверной мест исход. На берегу реки лежал молодой, полуразложившийся оленёнок. Это была совсем маленькая особь, быть может даже меньше полугода от роду. Его маленькое тельце было покрыто язвочками и нарывами, а язычок высунут в поисках воды, пригодной для питья. Похоже, бедняга забрёл сюда из Ясеневого леса и потерялся. Его тело уже начало разлагаться, однако вокруг не кипело жизни. По неясной ему причине смертные люди страшились своей смерти и пытались её избежать, надеясь обмануть саму жизнь. Салманассар сам до конца не понимал, откуда у него взялись эти знания: то ли он сам к этому пришёл, то ли по своему ремеслу это понял, однако он знал: жизнь и смерть — естественные процессы. И не может быть одного без другого.

В его разуме всплыла картина из прошлого. Несколько полных лун тому назад он отправлялся в путешествие вместе с Ашей’даль’заре. Они пересеклись совершенно случайно в районе Гавани Менетилов и решили вместе отправиться исследовать убежище клана Драконьей пасти, координаты которого друид вычитал в найденных в крепости Гавани Менетилов старых пергаменах. Там говорилось, что где-то в холме под Грим Батолом располагается орочье убежище и он решил, что хочет исследовать это место. Там, бродя под колоссальными сводами, возведёнными некогда дворфами клана Громового молота, он нашёл скелет красного дракона исполинских размеров. Он мог только догадываться, какая судьба настигла этого стража небес. Кости лежали в пыльной зале, а в своде зияла большая дыра. Видимо, существо было низвергнуто какой-то страшной силой, а на костях были видны многочисленные трещины. Тогда, молодой и глупый, он был потрясён открывшейся картиной и подумал: «Даже драконы смертны». А сейчас, глядя на маленькую гниющую тушку на берегу, добавил: «А я тем более».

В памяти всплыло другое. Ещё до потери зрения, когда он даже по людским меркам был юным послушником, судьба преподнесла ему очень ценный урок, который он запомнил на всю жизнь. Он очень любил бродить по живописным широтам Ясеневого леса, любуясь причудливыми листьями и вековыми кронами, слушая голоса птиц. Тогда он наткнулся на старого медведя, лежавшего у поваленного ствола дерева. Давно поваленное оно было всё исполосовано — зверь точил о него когти и чесал бока. Тогда Салманассар подумал, что медведь прилёг у любимого дерева. Внешний вид зверя был печальным: шкура висела бесформенным мешком, подобно тому как плющ безвольно свисает с каменной стены, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Существо умирало. Друид очень хотел ему помочь и у него было всё необходимое: травы, магия и необходимые знания, чтобы хотя бы облегчить страдания. Но что-то его остановило. Глаза медведя смотрели куда-то вдаль без боли и страха, будто он сам ждал смерти, чтобы стать единым с Элуной. Он был спокоен, не сражался и даже присутствие чужака в лице Салманассара не пугало его.

Люди — а после битвы за Хиджал и эльфы — цепляются за свою жизнь до последнего. Пытаются торговаться со смертью, выменять себе ещё немного времени. Природа же принимает её так же естественно, как смену дня и ночи. Забавно. Когда-то сражаясь с орком в том самом убежище Драконьей пасти Салманассар и сам был таким же. Тогда он выбрался из битвы лишь чудом лишь потому что рядом была Аша. Теперь чуда могло и не произойти. Он подумал, что за годы странствий сам стал наполовину зверем и, возможно, это не так уж и плохо. Он оторвался от перил и решил, что пора продолжать путь. Нога уже не болела. Друид положил посох рядом с оленёнком, обратился в саблезуба и двинулся дальше.

Минуло два солнца с тех пор, как он расправился с одичавшими фурболгами. Салманассар чувствовал, что находится на пределе своих сил и вот-вот рухнет, если не отдохнёт. К исходу второго солнца он нашёл узкую расщелину — достаточно глубокую, чтобы укрыться от неприветливого стонущего леса, и достаточно тесную, чтобы протиснуться туда мог только саблезуб. Осторожность сейчас была крайне важна, поскольку он только оставил за собой Джеденар и даже отсюда чувствовал, как пульсировала скверна в этом жутком месте. Несмотря на темноту и тесноту, пещера выглядела достаточно пригодной для того, чтобы устроить здесь лежбище.

С кошачьей грацией он протиснулся сквозь узкий тоннель, добрался до тёмной ровной площадки и тяжело завалился на правый бок, прерывисто дыша. Вдруг он резко дёрнулся и принялся вылизывать место, где получил рану. Опять дикое начало взяло верх, а он даже не подумал об этом — слишком устал. Вкус собственной крови напомнил ему тот первый раз, когда он был серьёзно ранен в облике зверя. Тогда он исследовал руины замка Буреверка вместе с Ашей и Гроком и был ранен сатиром, заставшим его врасплох. Внезапное, не поддающееся логике ощущение паники охватило его, он почувствовал, как задыхается, и понял, что не может обратиться. Со временем страх перед ранами стал отступать, он научился держать себя в руках. Хотя бы до конца боя.

Он лег поудобнее, поджал хвост, положил голову на массивные лапы, прикрыл глаза и начал тихо сопеть. Перед глазами сами собой выстраивались в ряд воспоминания, которые он когда-то хотел записать, но не стал — он никогда не был сентиментальным. Он обманывал себя. Был и ещё каким, но всегда боялся показаться таковым: Полуночный свет слабо пробивался сквозь раскидистые ветви вековых деревьев. Неподготовленный человек едва ли мог видеть что-то в этой кромешной темноте. Нет, точно не мог. Слишком темно, очень отвлекают звуки леса: далёкое журчание реки, неспокойный шелест больших листьев, неизвестных человеку с другой стороны моря, звуки неизвестных животных, скрежет тысяч маленьких жучков под ногами. Вся эта какофония сливалась в единый голос самого большого живого организма Калимдора — Господина Ясеневого леса.

Несмотря на внешние тяготы он свободно ступал по земле. Так, словно Лес сам вёл куда надо. Друзья, не раз и не два принимавшие участия в опасных вылазках в поисках древних знаний, всегда считали, что секрет столь уверенного передвижения в любое время суток был прост — его светящиеся молочно-белым цветом глаза видели в темноте. Многие так думали, да только это не так. В привычном смысле слова он вообще ничего не видит — он слеп. Такова была страшная цена, которую он заплатил за свою жизнь в битве с ордами демонов под Хиджалом. Да, он выжил, но впал в кому. Да, он проснулся, но с тех пор он больше не видит мир. Он ведает его: слышит, чувствует. Это ощущение трудно доходчиво описать существу, не пережившему такого. Поверьте, бессчётные ночи провёл Салманассар за книгой и пером, пытаясь дать этому явлению исчерпывающее, окончательное, фактическое описание, однако, лучшее к чему он смог прийти — это сказать, что не иначе как Сама Элуна направляет этого убогого друидишку.

Как в сущности причудливо получается. Поистине ничто не вечно под Элуной. Вот он полагался на своё зрение — и лишился его. Тогда Элуна поднесла ему свой дар, который он с таким трудом освоил. Теперь же и этот дар отобрали в этом проклятом лесу. Он чувствовал, как его связь с богиней ослабевает, и он всё больше полагается на животные чувства и инстинкты, чем на привычное ему мироощущение. А может, он только пытался убедить себя в этом? Ночь — это время, когда ты остаёшься предоставленным самому себе. Может, он просто пытался себя убедить в том, что его время подходит к концу? Он не знал, а ответа из тишины не последовало. Ясно было одно — нужно выспаться, поскольку его ждёт встреча с товарищами и новое приключение, новая информация, которую придётся собирать, классифицировать и записывать. Его это устраивало и он довольно фыркнул, думая о табличках, которые даже сейчас были при нём. Сколько ценной информации он туда записал: рецепты, места рыбной ловли, пометки к картам, и всё это на понятных только ему языках, словно он пытался скрыть эту информацию от кого-то. Хотя кому, будем честны, понадобились бы заметки неприметного хранителя мудрости? Нет, скорее это был ритуал контроля, его способ самовыражения и успокоения. Так, мысль за мыслью, сон окутывал его, пока Салманассар впал в дремоту.

Пробуждение пришло так же неожиданно, как и процесс погружения в сон. Он с трудом открыл глаза: его тело ломило, а усталости будто стало только больше. Он почти ничего не видел — дар Элуны совсем ослаб — и чувствовал ужасную боль в ноге, пусть и не мог её осмотреть и ощупать в животной форме. Он приподнялся на лапы и, вытянувшись как струнка, широко разинул пасть, чтобы зевнуть. Пора выползать. Перед этим он навострил уши и прислушался: тихое шипение, подобное далёкому водопаду. Кажется, это и есть скверна. Далёкие звуки диких животных, ожидавших смерти. Ничего подозрительного. Он протиснулся сквозь расщелину. Дорога наружу показалась ему подозрительно долгой и гораздо более тяжёлой, чем путь в расщелину. «Проклятье. Скверна. Плохо», — пронеслось в кошачьем разуме. Ему становилось всё тяжелее собрать мысли в кучу — «Наружу».

Выбравшись из расщелины, он повалился наземь и обратился в естественную форму. Он тяжело дышал, а лоб покрылся градом пота. «Не получится. Дальше пешком», —пронеслось в его мыслях. Салманассар был крайне изнемождён. Он пошарил по подсумкам и достал оттуда небольшой глиняный цилиндрик. Он взял его в руки и принялся выводить рунический текст. Если бы рядом присутствовал человек, незнакомый с его способом письма, он непременно удивился бы: по маленькому глиняному цилиндрику быстро сновали тонюсенькие веточки, писавшие аккуратный текст: «Тяжелее, чем я думал. Скверна всепроникающа. Наверное не дойду. Мысли путаются. Почти не вижу. Плохо». Это не было похоже на его обычные записи, скорее выглядело как бессмысленная путаница.

Он был так измождён, что сначала встал на четвереньки — по привычке зверя, — потом, опершись о колено, выпрямился. Друид понимал, что без посоха уже не справится: он порылся в подсумке и достал оттуда небольшую, размером с указательный палец, прямую веточку, после чего щёлкнул пальцем, и она стала расти в обе стороны, принимая форму посоха. Он оперся на неё и побрёл дальше. «Джеденар я уже прошёл. Кажется. Скверна сзади, значит, наверное прошёл. А может, это осквернённое озеро у моста? Я проходил мост?» — мысли в его голове путались. Он едва понимал куда шагает и практически ничего не мог вычленить с помощью своего дара Элуны. Шум в голове становился всё громче и всё бесполезнее — «Нет, я проходил его. А фурболги? Они преследуют меня? Нет, я от них избавился, вроде. Проклятье, как плохо».

С каждым часом Салманассар всё меньше понимал, где он находится. Ему казалось, что он плутал кругами, а лес — тот самый лес, который всегда выступал его союзником — внезапно совершенно изменился: он осклабился и путал его, зубоскалил и злословил с каждой ошибкой и ложным поворотом. Даже внезапно возникавшие голоса Древних — он был уверен, что это какая-то уловка или обман скверны — насмехались над ним. Это было невозможно.

Он думал о том, что необходимо лишь ещё немного потерпеть, пока не доберётся до крепости Древобрюхов. Он не заметил, как из-за гнилых стволов выскользнуло несколько фигур. А может, заметил, но не придал значения — мысли уже не слушались. Вдруг его раненая нога подкосилась, будто кто-то потянул его вниз. По бедру выше коленной ямки растёкся холод. Он не понял, что это, но опыт дал ответ моментально и безошибочно: «Атака. Убивают». В голове начало пульсировать, он ничего не видел — конечно! Он ведь слепец в этом проклятом лесу! Гнев и раздражение мелькнули. Это было дело мгновений, доли секунды, надо было что-то делать. Он крякнул и, сделав финт посохом, чтобы отогнать противника там, где он — как он предполагал — был, бросился вперёд, пытаясь обратиться. Кот, медведь — неважно, любая форма спасёт, надо действовать быстро: рывок! Он не успел обратиться. Железный привкус появился во рту, а затем быстро заполонил лёгкие. Он не успел понять, что произошло и почему погиб. Мысли путались, и почему-то только одно успел он подумать прежде, чем силы окончательно его покинули: «Таблички…»

Бездыханное тело друида рухнуло наземь. Его правая нога была страшно рассечена, а тело в нескольких местах пронзили три крупных копья.

Всё. Не дошёл.

***

День был на исходе. Она стояла на холме и наблюдала за условленным местом. За её спиной послышались тяжёлые шаги и звон лат. Вскоре крупная, приземистая и широкоплечая фигура поравнялась с утончённым силуэтом эльфийки. Она перекинула через плечо свой изящный лук и глядела вдаль. Он стоял рядом в потёртых латах. Кожа его была красна, как пески Дуротара. Это были Аша'даль'заре и Грок — те, к кому шёл Салманассар, его боевые товарищи и спутники, с которыми он изучал самые опасные уголки Азерота. Орк молча глянул на эльфийку. В его глазах читался немой вопрос. Она покачала головой. Они явно ждали третьего.

— Может, бросил? — Голос орка звучал гортанно и грубо.

— Задержался, может.

— Долго. Луна на убыль пошла.

— Занят?

— Или не захотел.

Эльфийка ничего не ответила.

— Знания книгочея пригодились бы. Жаль. Всё хорошее когда-то кончается.

Она лишь кивнула. Уже после того, как они вдвоём исследовали Побережье, она посетила ту пещеру и прошла по следу, но ничего не нашла. В Осквернённом лесу след оборвался сразу после моста. Как будто сама скверна стёрла его — или Салманассар перестал существовать ещё до того, как упал, словно само время его поглотило.

Ссылочки:
MyAuthor: