Анналы Гийома, милостью Божьей графа Боклерского, мужа храброго, щедрого и общительного, каковые он на склоне лет, уже отмеченный печатью Господней, повелел записать для назидания потомкам

#длиннопост #crusaderkings3 #aar #afteractionreport

TLDR: Здесь удобно писать своё творчество, я играю в ведьмака и сложил это с CK3

Периодически я с удовольствием поигрываю в игры Paradox Interactive. Я не считаю себя продвинутым пользователем игр параходов, трайхардером или даже "трушным" охотником за ачивками и никогда за этим титулом никогда не гонялся. Напротив, всегда я играл из удовольствия и больше для РП и для души (таксую я тоже для души!), чем ради чего-либо ещё.

Но у меня всегда была одна проблема. Я не веду телеграммов, видосы на YouTube мне делать лениво, а заводить целый паблик в VK для своих писулек я, как-то, откровенно говоря, и смысла не вижу. А вот формат DTF как-то мне совершенно подходит для того, чтобы совсем изредка закидывать сюда какие-нибудь мыслишки или художничество (разумеется от слова худо) по тем или иным темам.

Предыстория. Параллельно своей катке в крестах, я прохожу некую игру The Witcher 3: Wild Hunt (Да, пора бы),и как раз покончил с основным сюжетом, каменными сердцами и сейчас приехал в Туссент. И вот, что-то, так понравилось мне в там, что возникло непреодолимое желание создать какого-нибудь персонажа и провести его через все тяготы, создать свой Туссент (Да и Нильфгаард, может быть. Отчего бы, собственно, и нет?) А сюда я решил закинуть свою художественную переработку воспоминаний персонажей в виде анналов (хе-хе, анналы)

Я не помню своего первого дня под солнцем, ибо не было у меня тогда ни рода, ни земли. Говорят, родился я в Окситании, где даже ветер пахнет вином и лавандой, и нарекли меня Гийомом — без отчества, без герба. Отец мой, простой человек, вложил в мою руку меч раньше, чем псалтырь, ибо в те годы только сталь могла возвысить безродного. Я стал странствующим рыцарем, искателем приключений: охранял паломников, очищал дороги от лихих людей, выходил на pas d’armes, где сходились храбрецы ради чести, а не корысти. Господь наградил меня крепким телом, ловкостью и лицом, которое женщины сравнивали с летним утром, но подлинным моим богатством стала добрая слава.

В тот год я с небольшой свитой следовал через владения мэра Гиллема Жорда из Розеса. Неприятелей у меня тогда не было, и я полагался на закон гостеприимства. Но у стен его замка на нас напали разбойники — то ли слуги мэра, то ли те, кому он попустительствовал. Сам же Гиллем не только не открыл ворот, но и не выслал ни одного воина нам на подмогу. Мы отбились мечами, но унижение осталось со мной как заноза.

Позже, когда я стал графом и мог бы стереть его с лица земли одним словом, я не сделал этого. Ибо Христос учит прощать, а рыцарю не пристало мстить безоружному, даже если тот проявил трусость. Господь оказался справедливее меня: через несколько лет Гиллема скосила оспа, и он умер в страшных мучениях, не оставив потомства. Так я укрепился в мысли, что трусость не требует человеческого возмездия — её карает Небо.

К тому времени имя моё гремело от Пиренеев до Средиземного моря. Герцог, владевший землями вокруг Боклера, не возражал продать графство тому, кто платит чистым золотом. А золото я скопил честно: охраняя купцов, беря на поруки замки, сражаясь в чужих войнах как наёмник, но не теряя достоинства.

Едва получив грамоту на владение, я увидел Ингельтруду. Она не была знатной, её отец — всего лишь рыцарь из мелких, но она пленила меня не гербом, а смехом и твёрдостью духа. Я взял её в жёны, не спрашивая дозволения у генеалогий, ибо для храброго сердца достаточно того, что Господь соединил нас. В том же году родился наш первенец Пальмерин — красивый мальчик, в котором я сразу признал продолжателя нашего рода.

Король Бернат I, мой сюзерен, подвергся нападению некоего Суньера, который задумал лишить его престола. Я пришёл со своим отрядом, и мы разбили врага сперва под стенами Боклера, а затем в Руссильоне. Тогда я понял, что верность — не пустое слово: Бернат ценил мою службу, и между нами завязалась дружба, которая длилась долгие годы.

С годами во мне проснулась гордыня, обычная для тех, кто возвысился из ничтожества. Я возжелал, чтобы моё имя звучало не только в доблести, но и в ширине владений. Тогда слуги мои, зная мою слабость, раздобыли подложные свитки, якобы доказывающие мои права на графства Нарбонна и Каркассон. Я, устыдись я тогда, не отринул этого обмана, а поверил в него, ибо жажда власти ослепила меня.

Так начались мои войны. Сначала я отвоевал Каркассон у инфанта Берната (889), затем, спустя годы, добрался и до Нарбонны. Войны эти принесли мне победы, но и пропитали душу грехом, ибо я поднял меч на тех, кто не был мне врагом по справедливости.

Адалем был моим верным другом, товарищем по многим битвам. Мы вместе пили вино после побед, вместе стояли в строю. В день, когда мы сошлись с графом Бернатом под Боклером, я, уверенный в своём тактическом гении, поставил его на самый опасный участок. Мы выиграли ту битву, но Адалем пал, пронзённый вражеским копьём. Я не сразу понял, что случилось; когда же нашёл его тело среди убитых, то не смог сдержать слёз. Впервые за много лет я усомнился в том, что все мои войны угодны Богу. Нервная дрожь охватила меня, и несколько недель я не брал в руки меч, считая себя убийцей друга. Лишь духовник и молитва помогли мне выстоять, но с той поры в моих анналах реже встречаются слова о победах и чаще — имена тех, кого я потерял.

Весной того года я подружился с инфантом Паганом, знатным человеком из дома королей Сардинии и Корсики. Мы обменялись дарами, пили за братство, поклялись помогать друг другу. Но вскоре разразилась новая война за мои претензии на Нарбонну. Паган, будучи верным вассалом моего противника, графа Берната, вынужден был возглавить его войска. Мы встретились на поле боя — и когда мои люди взяли его в плен, я велел заключить друга в темницу. Не по злобе, а по необходимости: он поклялся в верности своему сюзерену, я — в верности своей претензии. Так судьба сталкивает тех, кто должен был стоять плечом к плечу. Я сохранил ему жизнь, но до конца дней сожалел, что мы не встретились в мирное время.

Король Бернат I, мой старый друг и сюзерен, умер в 903 году от старости. Ему наследовал Бернат II, который не унаследовал ни мудрости отца, ни справедливости. Однажды он потребовал, чтобы я передал ему статую святого, что много лет хранилась в моей домовой церкви. Предлог был надуманным, но суть — оскорбление: он хотел показать, что я всего лишь слуга, лишённый права на святыни, добытые предками (пусть даже предки мои не были знатны).

Я ответил отказом. Тогда король объявил меня мятежником, а я, видя в этом лишь повод, обнажил меч. Война, начатая из-за гордыни с моей стороны и из-за алчности с его, длилась несколько лет. Я одержал верх, низложил Берната и посадил на его место другого — но победа эта была горька. Ибо я, щедрый и верный рыцарь, поднял руку на помазанника Божьего из-за куска камня и собственной обиды.

Вскоре после окончания той войны мне исполнился шестьдесят один год. Я почувствовал в теле недуг, который врачи назвали рак. Они резали меня, вынимая поражённые ткани, и в конце концов сказали: «Граф, мы спасли вам жизнь, но вы более не будете мужем для женщины, ибо оскопили вас». Так Господь отнял у меня то, чем я грешил: гордыню мужской силы, возможность продолжить род (хотя наследник у меня уже был), и, наконец, красоту, которой я славился в молодости. Болезнь исказила моё лицо, и в зеркале я видел уже не того Гийома, что покорял сердца на pas d’armes, а страдальца, отмеченного перстом Божьим.

Я понял тогда: это наказание за мои прегрешения — за подложные претензии, за войну против законного сюзерена, за гордыню, что возросла во мне из праха. Я много молился, и у меня был наперсник — человек, которому я открывал душу. Он помог мне принять волю Господа.

Ещё до болезни, в год 899-й, я устроил большую охоту в Монбеле. Там вышел на меня вепрь — зверь огромный, с седой щетиной, явно посланный для испытания. Я не отступил, хотя многие в моём возрасте уже не рискуют. Мы сошлись один на один, и я пронзил его сердце копьём. Это была последняя яркая вспышка моей былой удали — после неё началось медленное увядание, и вскоре пришла болезнь. Ныне я оставил охоту, ибо тело уже не слушается духа.

Я умираю в возрасте шестидесяти трёх лет, окружённый семьёй. Пальмерин, мой сын, которого я воспитал как героического воина, принимает графство. Дочери мои, Санса и Айнес, плачут у моего ложа — я выдал их за достойных мужей, и они любят меня не за земли, а за отцовскую ласку. Ингельтруда, моя низкородная супруга, которую я выбрал сердцем, держит меня за руку. Она не дрожит, ибо знает: я ухожу к Тому, Кто прощает кающихся.

Я прошу вписать в некролог не перечень моих побед, а вот что: «Граф Гийом Боклерский, некогда славный красотой, был проклят судьбой (или, лучше сказать, наказан Богом) долгой жизнью, которая позволила ему увидеть, как увядает его телесная слава. Но душа его, очищенная страданием, ныне обрела покой».

И если кто-то из потомков прочтёт эти анналы, пусть помнит: Господь возносит из праха, но и смиряет гордых. Истинная доблесть — не в количестве завоёванных графств, а в способности признать свои грехи и умереть с миром в сердце.

Вышеизложенное повелел записать сам Гийом в последние годы жизни. Я же, Ингельтруда, оставшись после него, добавляю к его словам то, что видела сама, дабы потомки знали правду о его правлении.

Он держал власть над Боклером, Нарбонной и Каркассоной и пёкся о каждой окситанской душе. До того, как сесть на престол, он долго странствовал, и каждое приключение ковало государя, каким он стал. Он расширил границы победами, перестроил управление землями, заключил пятнадцать союзов, начиная с нашего брака, и завёл семь истинных дружб — редкий дар для того, кто носит корону. Враги его были сокрушены в великих битвах, и более пяти тысяч из них пало. Он щедро раздавал дары, был храбр до безрассудства, искал общества людей и находил в нём радость. Леса и дичь знали его как своего хозяина; пиры при нём славились весельем, а казна, хотя и не была переполнена, всегда ходила по кругу.

Он оставил двух сыновей и двух дочерей. Пальмерин ныне ведёт наш род.

Но закон раздела, которому не мог противостоять никто, потребовал своей платы. То, что Гийом объединил, было поделено между наследниками. Новые короны возникли там, где прежде была одна. Единое королевство распалось на части.

История же выносит свой приговор: это было легендарное правление, которое будет отзываться в веках. Корона, годы и само его рождение из праха — вот основа этой славы. Узы дружбы и союзов лишь приумножили его имя.

Так записано хроникёром. Так и останется в памяти.

Записано Ингельтрудой, преданной супругой усопшего, в год 912-й от Рождества Христова, в Боклере.