Отпуск от привычки — про кино Романа Михайлова и бездомного

За последние дни прожил сразу несколько жизней. Первая — после просмотра фильма «Отпуск в октябре» Романа Михайлова. Кино постепенного ахуевания и прозрения: сначала, где-то на пятой минуте, от камео Замая, потом от трека Болливуда, потом от Бледного из 25/17 в кадре (пока это комбо собиралось, понял, что Роман Михайлов чувствует, что, затягивая в свои фильмы альтернативный культурный пласт, он зарифмовывает свой подход с героями, которые отражают нечто созвучное ему через другие медиумы), а под конец от осознания мощности увиденного в целом (особенно внеземной красоты концовки).

Опыт впечатляющий — даже не фильм впечатляющий, а именно опыт взаимодействия, проникновения в мою реальность через экран. Относительно него все остальные фильмы Михайлова, что я смотрел ранее, кажутся просто попытками, как я уже писал, манифестировать свой взгляд, который «скорее магический объект, чем художественное произведение».

А вот «Отпуск в октябре» — это уже художественное, даже эстетическое высказывание, которое воздействует на меня не только как нечто близкое и узнаваемое, но гораздо больше, глубже, сильнее, расшатывая реальность, оглушая условностью сущего, в котором живешь, в которое веришь, как в единственно достоверное.

Пока текли титры, я смотрел в сторону окна и думал: «и что же я теперь, после всего, что мне сейчас показали или, правильнее сказать, «подсказали», вернусь в свою привычную реальность, пойду, как пластмассовый поломанный робот по отработанным паттернам пылесосить бытие и дальше продолжу жить предсказуемостью себя, в которой тону каждодневно?».

Не хотелось, честно; казалось, что можно преломить ход событий, отключить себя от себя и остаться еще хотя бы ненадолго в «Отпуске», где все связи нарушены, реальности — что сны, и все они — очень условны (кроме одной, о которой в третьей части текста).

И получилось! я устроил моноспектакль на кухне минут на 15: отыгрывал какую-то интеллигентную и чувственную даму из прошлого столетия, которая рассказывала про переезд в Брюссель в 94 году, создал обрывистый импровиз, в который поверил полностью, снова позабыв о привычном себе.

В процессе возникло желание записывать это все на диктофон, потому что было очень смешно с самого себя.

Я взял телефон, буквально на секунду залез в него — и раздался звонок..

Я вылетел из пространств «Отпуска», оборвал свой, продолжающийся после просмотра, трип из-за — конечно! — телефона (напомню, у Романа телефона нет, поэтому он из трипа и не выходит, он там постоянно, и оттуда вещает своими фильмами, напоминая о том, что все вокруг не так серьезно, как кажется, что реальность — условна, алогична, смешна и небинарна).

Телефон обрубил все контакты с другими мирами и другим собой, вернул порядок и привычность пространству, вещам, событиями. Но я не расстроился, потому что помню, как пережил это, и знаю, что все было взаправду, и чувствую, что это откровение памяти, которое можно хотя бы перенести на бумагу.

Давно не смотрел настолько пробирающих фильмов. В очередной раз мне кто-то напомнил о том, что я и так хорошо знал, но постоянно забывал. И так каждый раз: вдруг вспомнил — забыл, и живешь, делая вид, что все это настоящее, такое утвержденное, конечное, — потом снова вспомнил, усмехнулся своей забывчивости, — и опять невзначай забыл, — чтобы снова вспомнить, посмотрев «Отпуск в октябре», и оторваться от быта, от газа, от касс, от плоскости, предсказуемости, привычки и попасть в пространство, где сновидения наслаиваются, и уже не отличить реальность (или реальности) от сна:

«Нет, я не пойду туда завтра. Отказ —
Полнее прощанья. Bсе ясно. Мы квиты.
Да и оторвусь ли от газа, от касс, —
Что будет со мною, старинные плиты?

Повсюду портпледы разложит туман,
И в обе оконницы вставят по месяцу.
Тоска пассажиркой скользнет по томам
И с книжкою на оттоманке поместится.

Чего же я трушу? Bедь я, как грамматику,
Бессонницу знаю. Стрясется — спасут.
Рассудок? Но он — как луна для лунатика.
Мы в дружбе, но я не его сосуд.

Ведь ночи играть садятся в шахматы
Со мной на лунном паркетном полу,
Акацией пахнет, и окна распахнуты,
И страсть, как свидетель, седеет в углу.

И тополь — король. Я играю с бессонницей.
И ферзь — соловей. Я тянусь к соловью.
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю»

Я белое утро в лицо узнаю
Я белое утро в лицо узнаю
Я белое утро в лицо узнаю
Я белое утро в лицо узнаю

За последние дни прожил сразу несколько жизней. Вторая — после прослушивания альбомов бездомного. «Отпуск в октябре» своей концовкой показал, что единственная безусловная реальность — при всей своей туманности, манипулятивности и дымчатости — это память; память, и ее естественное стремление к «возвращению домой».

Блаженно возвращение домой и песни о своем доме. Альбом «мой край» бездомного как раз об этом.

Ваня гуляет по улицам памяти, собирая обрывистые случаи и впечатления, не собираясь хоть как-то пояснять свои маршруты слушателю, а повествуя о них прямо и так хаотично, как они воссоздаются в голове:

«Пять колец на кольце
Мы не с центра, мы с Ворошиловского
Одни кроссовки и в жару, и в заморозки
Железки, березки, речные матросы
Подрастают подростки
Пятиконечные листы в папиросы
Но не у нас, у нас сбитень и квас, без прикрас
На районе как в сказке
Куда только не лазали —
Все превращалось в раскраски
Все превращая в рассказы»

бездомный буквально зарисовывает быт, как будто с легкой руки набрасывает этюд, — и в его зарисовках самое сокровенное кроется в мимолетной поэзии повседневности. Не знаю почему его песни магическим образом превращаются в короткие метры Джармуша, но альбом «мой край» позволил мне прожить вторую жизнь — жизнь возвращения, пробуждения, узнавания утра и моей привычной реальности, как столь же волшебного и условного пространства, что и все миры-сны Михайлова.

Повседневность тоже можно приукрасить, искривить, романтизировать — и она откроется таким количеством неочевидных откровений, чудес и свобод, что вполне может соревноваться с любыми художественными мирами. Достаточно просто «спеть» ее:

«Вот — снова загремела гроза
Это город очнулся от снега
Вот — кто-то потихоньку сказал:
«Погляди на небо»
Там тихо золотится апрель
Над земной юдолью, там
Лихо голосится свирель
Над русским полем, пой
Чтобы закатился июль
Прямо в оконце, пой..»

На самом деле это вообще мой любимый жанр — бытовая поэзия. Я люблю кино Хон Сан-су, люблю книжки Мураками и, видимо, люблю музыку бездомного, который настолько преисполнился в мастерстве фиксации мимолетностей, что может написать песню о том, как вышел в магазин, как вышел с братвой на район, или написать сильнее всего поразившую меня «Это эпидемия», где набор абстрактных образов, который пытаешься связать или хотя бы уловить, кажется, раскручивается, набирает ход, но резко обрывается, оставляя последней строчке возможность рисовать пасторальный пейзаж, на котором «только одна избушка из сруба и никого вокруг», а на заднем фоне фьютят птички.

И вот я уже еду в автобусе, с аппетитом вглядываясь в детали мира за окном (с пользой вглядываясь, ведь за проезд не платил, ибо как можно слушать в наушниках бездомного и платить за проезд), изучаю людей, и в унисон бездому думаю о них: «кто-то ищет всю суть, кто-то — как отличить пчелу и осу, кто-то хочет поссать, но боится, что встанет и больше не сможет уснуть». Я прихожу домой, готовлю простенький ужин, ставлю турку на плиту, обращая на все эти процессы внимание и получая от всех этих процессов огромное удовольствие.

Я уже не робот, каким казался себе вчера вечером, после «Отпуска в октябре», а привычность реальности — не разочаровывает, но успокаивает и вдохновляет. бездомный в своих песнях, может показаться, просто рандомно кидается рандомностями, связи между которыми может и вовсе не быть, но эта связь есть, только она над смыслами: он рифмует между собой не строчки, а ситуации и ощущения — они наслаиваются друг на друга таким причудливым образом, что узнается белое утро, налитое прозрачными стихами, ритм которых диктует череда простых событий и воспоминаний:

«Когда-то в детстве надел капюшон
И стало так хорошо,
Как когда с холода домой зашел
С экрана посмотрел в глаза и улыбнулся Горшок
Давай на посошок, еще по сцене кружок, типа яйцо пашот
Два раза вдохновил Пашок, с 13-го года одни и те же рифмы-ваншоты
Я дохуя потерял, но что-то все же нашел..»

Разумеется, дело не только в событийных ритмах, но и в музыке. бездомный нащупал «свои» биты (я хотел было написать, что биты пиздатые, но куда важнее органика, а не качество). Воздушные, едва уловимые, часто с размытой ударкой, они отключают гравитацию, даруя возможность бездому вылавливать беспорядочно летающие в памяти повседневности.

Много раз послушав «мой край» и другие альбомы Вани, я вдруг выкупил, что драмлесс — довольно сновидческая штука. Под такие инструменталы обычно делают упор на речитатив или лирику, чтобы создать ритм, а вот бездомный, наоборот, своим полусонным, полупьяным, полуобъебанным флеу а-ля Паша Техник возводит простоту в абстракцию, хаотично намазывая строчку на строчку, семпл на семпл.

И это самая прикольная часть его стилька: вот, вроде, понимаешь всю приземленность этой музыки, всю очаровательность поэзии быта, она тебя подкупает своей непритязательностью, самопальностью и прозрачностью (особенно нравится в этом разрезе «Выжили, выжали, выложили», которая буквально в три слова формулирует весь творческий процесс), а с другой стороны, со временем подмечаешь детали, которые вскрывают иной слой.

В первом же треке, второй строчкой: «Я сделаю паузу, хотя еще ничего не сказал», — разносящееся эхом. Это эхо на концах строк раскидано по всему альбому, как будто бездом вещает откуда-то из подсознания или бормочет во сне (на некоторых треках он натурально зевает), сам себе не отдавая отчет в том, что из них складываются колыбельные для всех, кто хочется раствориться в простых вещах.

Получается, что все снова какое-то очень условное и расплывчатое, — даже память, из недр которой на поверхность пробиваются хаотичные сюжеты о городе, родных, друзьях, теплом лете и ночных мыслях проходимцев, не дает никакой гарантии, что все это реально.

И вот я снова во сне, как и в самом начале.

Круг замкнулся: от магического реализма Романа Михайлова, к, как оказалось, магическому бытовизму бездомного. И ничего подлинного нет, — что идеально отражено в треке «Вечернее»:

«Они называют свою музыку «дерьмом»
А я летним деньком зарифмую о том, с чем знаком
И покажу знакомым
Александрович — самый андерграундный из нас, потому что закопан
Волгоград — не Ямайка, не Комптон
Волгоград — это вид из моей комнаты
Это когда за сбитнем подвозят копы
Это родных забота, это «Волга» за борт
Это на шпалах споры, поле для спорта
Это экспорт битов с пятихатки на комп в бабушкиной комнате
Как сновидения в коме
Я прихожу в себя в другом городе
В городе, где все за то, что было
С надеждой на то, что будет
Никто не забыт, пока хотя бы один не забудет

Вечернее лето на магнитных лентах
Я в третьем трамвае с счастливым билетом
Откуда-то куда-то еду
А там три пацана и дед
Еще обедал
Я в смс-черновики текста писал, а не в заметки
Теперь я тут, а это где-то..»

больше текстов в паблике вк

и еще больше в тг-канале