Конец образов

Я пытаюсь представить, каким бы стал мир, если бы исчезли такие книги, как эта. На протяжении последних десятилетий все чаще случается так, что молодые люди, даже студенты университетов, почти не читают книг. Эта тенденция усилилась с появлением твиттера и его формата коротких текстов, с ростом популярности мессенджеров и видеороликов длиной в минуту. Каким будет мир без живых языков, разнообразие которых быстро и необратимо сокращается? Каким будет мир без глубокого образного языка – а значит, и без моей профессии? Такому миру может прийти конец, после которого уже не будет никакого возрождения. Я могу вообразить себе радикальный отход от мышления, аргументации, образов, то есть не просто грядущую тьму, которая еще позволяет ощущать объекты, но такое состояние, когда и самих объектов больше нет, – сплошную черноту, наполненную только страхами, воображаемыми чудовищами. Мне приходит в голову один отрывок из Флорентийского кодекса, в котором автор текста словно пытается в условиях разрушения культуры найти опору в своем языке: «Пещера пугает, место страха, место смерти. Ее зовут местом смерти, потому что здесь умирают. Она – место тьмы; темнеет; всегда темно. Стоит с распахнутым ртом». Как можно устроить отсутствие образов? Не просто отмену, пусть даже и радикальную, а окончательный отказ от их сути – от-сутствие. Я могу представить себе два зеркала, стоящие друг напротив друга настолько точно, что они не отражают ничего, кроме самих себя, и так до бесконечности. И нет больше ничего, что они могли бы отражать… Если посмотреть сквозь прозрачные с одной стороны зеркала, используемые отделом убийств во время допросов, в зеркале перед собой можно увидеть Ничто. Ни преступника, делающего признание, ни стола, ни стула, ни лампы: только пространство, где все это отсутствует, и отсутствие воспроизводится в бесконечных отражениях. Ничего больше нет, нет ни жизни, ни дыхания. Нет француза, доедающего свой велосипед. Нет и другого француза, переключающего свою неуклюжую колымагу на заднюю передачу, чтобы затем пересечь на ней всю Сахару задом наперед. Нет больше ни правды, ни лжи. Нет реки, которую зовут Рекой Лжи, Юяпичис, реки, которая обманывает вас, притворяясь большой рекой Пичис. Нет японского свадебного агентства, которое создавало в небе метеоритный дождь (опрокинув со спутника ведро песка), чтобы восхитить невесту. Нет никаких близняшек, живущих в отдельных телах, но думающих и говорящих синхронно. Нет попугая из путешествия Александра фон Гумбольдта – в 1802 году Гумбольдт наткнулся на деревню на реке Ориноко, все жители которой умерли от эпидемии: вместе с ними исчез их язык, но в соседней деревне еще холили и лелеяли попугая, попавшего к ним из того поселения сорок лет назад. Так вот, этот уцелевший попугай все еще вполне разборчиво произносил шестьдесят слов на мертвом языке жителей погибшей деревни. Фон Гумбольдт записал эти слова в свой дневник. Что, если мы сегодня обучим двух попугаев, чтобы они обменивались этими словами? Или давайте представим в далеком будущем какие-нибудь рукотворные сооружения – пусть даже они простоят не вечно, а допустим, двести тысяч лет. За это время человечество может исчезнуть совсем, но некоторые из наших памятников и тогда стояли бы несокрушимо. Плотина в ущелье Вайонт выстояла при сходе огромного оползня – двести пятьдесят миллионов кубометров камня, щебня и земли. Ее фундамент толщиной 28 метров отлит из особым образом закаленного железобетона. Так вот, этот фундамент почти наверняка все еще стоял бы там – величественно пребывал бы, ничего не провозглашая и не будучи посланием никому. И там, у подножия гладкой бетонной стены, со скал сбегал бы наискосок кристально чистый ручей, который ищут стайки оленей так, как будто

— "Каждый за себя, а Бог против всех" Вернер Херцог