Аберкромби на главной? Лучшее время показать главу романа, над которым давно работаю. Глава длинная!

Для тех, кто хочет узнать, о чём роман: окопное фэнтези с элементами гримдарка в собственной вселенной. Мушкеты, танки и много грязи (буквально). Всё это приправлено щепоткой диалогов.

Третья траншея пахла так же, как и первые две. Дымом, мочой, прелой землёй и чем-то сладковатым — тем, что ещё вчера было человеком, а сегодня стало просто грязью под ногами. Этот запах въедался в форму, в волосы, в кожу так, что даже во сне я иногда просыпался от ощущения, что лежу в братской могиле.

Я сидел, привалившись спиной к брустверу. Попытался пересчитать патроны. Шесть. Может, семь, если как следует пошарить в подсумке. Но в сотый раз за сегодня лезть туда не хотелось.

Ноги гудели. Сапоги промокли позавчера, когда мы месили грязь на марше к этим позициям. Я пошевелил пальцами — вроде слушались. Или уже нет? В холоде боль уходит хитро: сначала кажется, что всё терпимо, а потом снимаешь сапог и видишь сине-чёрные пятна, расползающиеся от ногтей. Я видел такое у сапёра из второй роты, когда его вытащили из затопленного окопа. Ему резали пальцы прямо в полевом лазарете, без наркоза. Он кричал так, что слышали даже на той стороне. Через день умер от гангрены.

— Не спи, Ренц, — Копф ткнул меня локтем. — С открытыми глазами спишь. Видел я таких. Они потом не просыпаются.

Я моргнул и понял, что действительно провалился в какое-то оцепенение. Это случалось часто: тело бодрствовало, а мозг отключался, словно перегоревшая лампочка.

— Не сплю, — ответил я, хотя не был полностью в этом уверен.

Копф сидел справа, привалившись к той же земляной стене. Его каска съехала набок, открывая бледный лоб с полоской копоти над бровями. Он уже в десятый раз перебирал свои патроны — раскладывал их на колене, проверял капсюли, протирал тряпкой. Мы оба понимали, что это бесполезно.

— С утра обещали подвоз, — сказал Копф, отвечая на мои мысли. — Но с утра обещали и сухой паёк. И новые портянки. И отпуск. Ты видел кого-нибудь, кто ушёл в отпуск с этой войны?

— Говорят, капитан Беккер ушёл, — сказал я. — Ранение в плечо. Три месяца в тылу.

— Капитан Беккер прострелил себе плечо сам, — Копф сплюнул в грязь. — Я слышал, как сержант Крюгер рассказывал. Выстрелил из пистолета через свёрнутую шинель, чтобы не было ожога. Дурак, конечно. Но, может, не дурак. Может, умнее нас с тобой.

Слева, чуть поодаль, сидела Мирра. Вашарри. Она замерла на корточках так, как умеют только Мао-Тет: спина прямая, голова чуть наклонена, руки расслабленно лежат на коленях. Короткий мех песочного цвета был припорошен землёй и пеплом. Треугольные уши с тёмными кисточками на кончиках постоянно двигались, ловя звуки, которые мы не слышали. А на лице — длинные жёсткие вибриссы, что тянулись от верхней губы к скулам.

Она была единственной вашарри в нашей роте и, наверное, во всём полку. Я привык к ней не сразу — поначалу казалось, что она смотрит сквозь тебя, а её молчание давило сильнее, чем любое слово. Но время шло, и за полгода, что мы провели в соседних окопах, я научился читать её жесты: прижатые уши — напряжение, дёргающийся хвост — раздражение, замершие вибриссы — страх или боль. Сейчас они дрожали мелкой, непрерывной дрожью.

— Давление меняется, — сказала она негромко. Голос у неё был низкий, чуть хриплый — как у всех вашарри, когда они переходят на человеческую речь. — С той стороны. Пневма копится, как вода перед прорывом плотины. Скоро начнут.

— Кто? — спросил Копф, отрываясь от патронов.

— Пневмохимики Доминиона. Двое, может, трое. Разворачивают матрицы. Я не знаю, что именно они задумали, но это будет больно.

— Наши тоже не дремлют, — сказал я. — Полковник Эрхардт с утра на позиции. Я видел, как его адъютант ходил вдоль траншеи с какими-то приборами, а разведчики таскали ящики в нейтралку.

— Эрхардт — хороший инженер, — ответила Мирра. — Но он не бог. Иногда даже лучшие ошибаются.

— Ты поэтому воюешь на нашей стороне? — усмехнулся Копф. — Потому что наши пневмохимики ошибаются реже?

Она не ответила. Только уши дрогнули. Я знал, что напоминание о войне причиняет ей боль, но Копф не умел молчать там, где молчание было уместно. Впрочем, она тоже это знала и не обижалась.

Из блиндажа вылез старый капрал. Мы все звали его «старик» — за глаза, конечно, потому что в лицо называть так человека его звания было бы неуважением. А он заслуживал уважения. Он служил ещё в Первую войну, до раскола, и лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, которую слишком часто складывали. Левую щёку пересекал шрам — след от инквизиторского мушкетона. Говорил, что в том бою он вытащил из-под огня троих раненых, а потом вернулся за четвёртым, хотя приказ был отступать. Четвёртого он не донёс, но медаль за храбрость получил. Или не медаль — гауптвахту за неподчинение. Никто уже не помнил точно, а сам он рассказывал по-разному, в зависимости от настроения.

Капрал присел на ящик из-под патронов и сплюнул табачную слюну в грязь. Он не курил трубку и не крутил самокрутки, как остальные солдаты — просто жевал табак, который ему присылал племянник с юга, и говорил, что это помогает от сырости в лёгких.

— Ренц, тебе письмо, просили передать. — сказал он, понизив голос. — Сегодня утром пришло с почтой из тыла, похоже от твоей матери.

Конверт был мятый и влажный, но адрес — наш старый дом в Крамштрассе. Почерк матери. Внутри — короткое письмо и газетная вырезка, сложенная отдельно. Я развернул её первой, отложив письмо в карман. Буквы заплясали перед глазами: «Список лиц, причастных к теракту в Роттенфельсе… Эрвин Ренц, Опасный Теург, уроженец Крамштрассе… казнён…»

Я напрягся. Пальцы сами сжались на цевье мушкета.

Мирра метнула на меня быстрый взгляд и снова опустила глаза. Она знала. Ещё месяц назад, когда мы сидели у костра и она чистила свои вибриссы от окопной грязи, я рассказал ей об Эрвине. Или не рассказал — она сама спросила, заметив, как я смотрю на карту, где красным были отмечены все поля боя где участвуют теурги Содружества. Она видела таких до войны. Говорила, что Мао-Тет часто торговали с ними — теурги хорошо платили, а вашарри не задавали лишних вопросов.

— Брат? — спросила Мирра.

— Казнен, — сказал я. Голос дрогнул против воли. — Но он не мог. Эрвин был слабый. Самый плохой ученик в Интернате. Его дар был… никакой. Он мог зажечь свечу без огня и всё. Остальное — теория, математика, физика — давалось с трудом. Он еле-еле доучился, получил бумажку и устроился в какую-то контору — проверял никелевые пластины с контрактами. Скучная работа, маленькая зарплата. И он был счастлив, потому что его оставили в покое. А потом он пропал, за полгода до взрыва. Я искал. Писал в Интернат — ответили, что он больше не числится. Писал в полицию — сказали, что взрослый человек имеет право исчезнуть. А потом — тишина. Я думал, он просто уехал. На юг, может.

Я сжал бумагу. Комок в горле мешал говорить, но слова шли сами.

— Эрвин не мог взорвать квартал. Он боялся крови. В детстве плакал, когда отец приносил битую птицу. Мать тогда говорила: «Этот мальчик не выживет в нашем мире». А теперь — «личная причастность» к убийству трёхсот человек. И его казнили. Просто казнили.

— Может, его подставили — тихо сказала Мирра. Она по-прежнему смотрела в землю, но её уши повернулись в мою сторону. — В вашем Содружестве говорят, что за год до взрыва пропало несколько теургов. Трое, кажется. Или четверо. Все — невысокого ранга, не боевые, такие, как твой брат. Никто не знал куда. Я слышала это от одного торговца в лазарете.

— А может, он всё-таки… — начал Копф.

— Заткнись, — оборвал я резче, чем собирался.

— Я не хотел, — он поднял руки в примирительном жесте, но взгляд остался твёрдым. — Просто… никто ничего не знает наверняка, Ренц. Содружество говорит — подстава. Доминион говорит — доказательства. Наши газеты кричат — мы воюем за правду и свободу. Их проповедники — мы воюем против скверны и ради безопасности. А где правда?

Я не ответил.

— Твой брат погиб, — сказала Мирра. — И ты не знаешь, за что он погиб. Может, за ложь. Может, за правду. Какая теперь разница?

— Для меня — разница, — сказал я.

— Для тебя — да. А для того, кто выстрелит в тебя через час? Ему всё равно, кто ты — брат террориста или брат невинного. Он просто нажмёт на спуск, потому что ты в синей шинели, а он в бордовой. Вот и вся твоя правда.

Она встала и поправила колчан со стрелами. Её хвост хлестнул воздух — резкий, быстрый жест, который у вашарри означал что-то среднее между раздражением и готовностью к бою. Вибриссы дрогнули в последний раз — и вдруг замерли.

— Начинают, — сказала она.

Я не успел спросить, что именно она почувствовала. Воздух над нашими головами изменился. Он стал плотнее, тяжелее, будто кто-то накрыл траншею невидимым одеялом. Давление упало — уши заложило так, что я услышал только собственное сердце, стучащее где-то в висках. Из носа побежала тёплая струйка крови.

А потом — хлопок. Не взрыв, не грохот артиллерии. Просто хлопок, будто пробка вылетела из бутылки. Воздух сжался так, что меня на миг ослепило, а в груди будто что-то оборвалось. Земля под ногами дрогнула.

— Вакуумный коллапс, — выдохнул капрал, хватая меня за плечо. — Эрхардт ударил.

Я поднял глаза туда, где только что была линия фронта Доминиона. Там, где прежде угадывались вражеские укрепления, теперь клубилось облако серой пыли. Не было ни огня, ни свет — только пыль и странная, звенящая тишина. Воздух возвращался в зону схлопывания, и этот звук был похож на далёкий свист пара, вырывающегося из котла.

— Позиции Доминиона должны…

Он не договорил. Слева от нас, из бокового хода сообщения, показался молодой солдат. Он бежал, пригибаясь, одной рукой придерживая каску. Лицо белое, глаза дикие. Я не сразу узнал его — кажется, из новобранцев, что прибыли неделю назад.

— Товарищ капрал! — выдохнул он, запнувшись о пустой ящик. — Разрешите обратиться!

— Обращайся, — капрал даже не повернул головы. Он смотрел туда, где оседала пыль.

— Там... там наши! Разведчики! Они же в нейтральной полосе были! Вышли ещё час назад, когда туман стоял, почему их не предупредили!

Капрал медленно обернулся. Его лицо не изменилось — те же морщины, тот же шрам, та же табачная крошка в уголке рта. Но в глазах что-то погасло.

— Сколько их? — спросил он.

— Семеро. И сержант Вайс.

— Семеро и Вайс, — повторил капрал. — Иди на пост.

— Но...

— Иди на пост, солдат.

Когда новобранец исчез за поворотом траншеи, капрал сплюнул табак и вытер рот рукавом.

— Эрхардт знал, — сказал он. — Знал, что они там. Но ждал до последнего. Если бы он ударил позже, Доминион поспел бы за это время подготовить свой удар. Мы бы все здесь лежали.

— А если бы раньше? — спросил Копф.

— А если бы раньше, Доминион остался бы цел. Выбирай. Быстро и правильно.

Копф ничего не ответил.

Тишина после коллапса не продлилась долго. Сначала вернулись звуки — далёкие крики, кашель, кто-то звал санитара. Потом с той стороны, где только что были позиции Доминиона, донеслась стрельба. Редкая, беспорядочная — так стреляют, когда не целятся, а просто палят в белый свет от ужаса. Я представил, что там сейчас творится: разорванные тела, вывороченная земля, и те, кто уцелел, пытаются понять, живы они или уже нет.

— Очухались, — сказал капрал. — Скоро полезут.

Мирра молча натянула тетиву. Её лук был старый, из какого-то тёмного дерева, которое вашарри называют «поющим». Говорят, его привозят из южных лесов, куда обычные люди бояться забредать. Она никогда не рассказывала, где взяла его, но я подозревал, что лук остался от её табора — одна из немногих вещей, что она успела спасти, когда инквизиторы выстроили их у рва. Она редко говорила о той ночи, но иногда, когда мы сидели в карауле и молчание становилось невыносимым, я ловил её взгляд — в него лучше было не смотреть. Там была пустота, которую не заполнить ни местью, ни временем.

Из штабного блиндажа вышел адъютант. Молодой парень, едва ли старше меня, с серебряным значком пневмохимика на груди — отличительный знак тех, кто закончил хотя бы начальный курс Академии. Он был без каски, светлые волосы слиплись от пота, а на левом рукаве темнело влажное пятно — то ли грязь, то ли кровь, я не разобрал. Он обвёл нас взглядом — не высокомерным, каким обычно смотрят штабные, а усталым, почти извиняющимся.

— Полковник Эрхардт благодарит вас за стойкость, — сказал он. Голос у него был тихий, как у человека, который не спал двое суток. — Потери среди разведчиков… многие не вернулись.

— Многие — это сколько? — спросил Копф. Его голос прозвучал резче, чем он, наверное, хотел.

Адъютант опустил глаза.

— Пятеро, — сказал он. — Сержант Вайс погиб. Остальные — рядовые. Он успел предупредить их, но не все успели отойти. Полковник просил передать, что ему жаль. Он ждал дольше, чем мог.

— А если бы ждал ещё? — спросил я.

— Если бы он ударил позже, Доминион ударил бы первым, — ответил капрал за адъютанта. — Ты это уже слышал. Хватит.

Адъютант ничего не добавил. Он развернулся и ушёл обратно в блиндаж, где его ждали карты и донесения. Я смотрел ему вслед и думал о том, как странно выглядит человек, который вынужден извиняться за то, что спас нам жизнь.

— Вот так, — сказал Копф. — Извинился и ушел. Как будто мы ему одолжение сделали.

— Он не для нас извинялся, — тихо сказала Мирра. — Он извинялся перед мёртвыми. Это другое.

Я просто смотрел, как адъютант исчезает в темноте блиндажа, и думал о том, что у него тоже, наверное, есть семья. Может, брат. Может, сестра. Может, он тоже получает письма из дома и боится однажды прочитать в газете знакомое имя.

— Мирра, — позвал я.

— Что? — она не обернулась.

— Он сказал — Эрхардт ждал больше, чем мог. В газете говорят, что доказали вину. Все всегда что то говорят. — Я повернулся к Мирре. — Хоть где то есть правда?

Она помолчала. Уши слегка развернулись в мою сторону.

— Есть, — сказала она. — Моя правда — семья сгорела заживо. Твоя — брат казнён за то, чего не делал. Мы знаем правду. И что с того?

Мирра на пару секунд замолчала. Потом повернулась — в сером свете глаза почти чёрные, зрачки расширились.

— Я ползла через болото, зажимая рукой дыру в боку, и слышала, как мои братья захлёбываются кровью. Вот тогда и поняла, зачем мне воевать. Не за правду. Просто чтобы выжить. И чтобы те, кто убил наших, получили своё.

Мы замолчали. В траншее стало тихо — только где-то слева переругивались двое санитаров, тащивших носилки.

Стрельба на той стороне постепенно стихла. Доминион зализывал раны. Но ненадолго — через час, самое большее два, они пойдут в атаку. Так всегда было. Мы получили передышку, но радости от этого никто не испытывал. В такие моменты особенно остро чувствовалось, что ты всего лишь отложил неизбежное. Смерть никуда не ушла — она просто отошла в сторонку и ждала.

Я решил размяться. Ноги затекли, и если не подвигаться сейчас, к началу атаки буду деревянным. Поднявшись, побрёл вдоль траншеи. Навстречу попались двое из нашего взвода — один дремал, привалившись к земляной стене, другой сосредоточенно ковырял штыком грязь из-под ногтей. Я кивнул им и пошёл дальше.

У поворота траншеи, где был оборудован отхожий угол — стоял Копф. Он смотрел на груду плащ-палаток, придавленных камнями.

— Ренц, — позвал он, не оборачиваясь.

— Живой, — ответил я.

— А вот Отто — нет, — Копф кивнул куда-то влево, за поворот траншеи, где несколько санитаров возились с чем-то, накрытым плащ-палаткой. — Прямое попадание. Осколок снёс полбашки, когда он из уборной выходил. Не успел даже штаны застегнуть.

Отто был простаком. Хорошим простаком, который всегда подкладывал себе лишнюю кашу из общего котла и угощал соседей. Месяц назад он показывал мне письмо от сестры. Она писала, что в их деревне теперь расквартировали инквизиторский отряд и мужиков заставили чистить выгребные ямы. «Зато теперь не воруют», — радовалась сестра.

Отто тогда засмеялся. Сказал, что его сестра всегда была наивной дурой.

Теперь он лежал рядом с уборной с вытекшими мозгами. А его сестра, наверное, всё ещё радовалась порядку.

— Его вещи уже поделили, — сказал Копф. — Нож забрал новобранец. Кисет — сержант. А письмо от сестры — я. Не знаю зачем. Просто… не хотел, чтобы оно пропало.

Он достал из кармана сложенный листок и протянул мне. Я не взял.

— Оставь у себя. Вернёшь, если выживешь.

— Если выживу, — усмехнулся Копф. — Знаешь, Ренц, я тут подумал. Когда всё это кончится, куда мы пойдём?

— Куда? — переспросил, не сразу поняв.

— На три буквы. Знаешь это место? Говорят, там хорошо, тепло и кормят три раза в день.

— Врёшь.

— Конечно, вру. Там кормят два раза.

Он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, которая появлялась у него всегда, когда он говорил о смерти.

— Пойду, проверю ружье, — сказал я. — Скоро начнётся.

— Иди. А я постою тут ещё. С Отто. Он не возражает.

Когда я вернулся на своё место, Мирра всё так же сидела на корточках, но теперь она не смотрела в сторону фронта. В руках она вертела что-то блестящее — серебряную ложку. Я никогда не замечал, какие у неё тонкие пальцы — не человеческие, с чуть более длинными фалангами, заканчивающиеся короткими втяжными когтями. Сейчас когти были выпущены, и она осторожно, почти нежно проводила подушечкой по черенку, где темнел выгравированный узор — когезионной печати.

— Откуда это? — спросил я.

Мирра вздрогнула — всё-таки не заметила, как я подошёл. Её уши дёрнулись, но она быстро взяла себя в руки.

— Пневмохимик подарил, — сказала она, не поднимая глаз. — Один из тех, что стояли у нас в резерве три месяца назад. Сказал, что если провести пальцем по печати, ложка сама нагреется. Чай можно греть вообще без огня.

— Покажешь?

Она негромко фыркнула — звук получился почти кошачий.

— Не умею. — Она повертела ложку в пальцах. — Пневмохимик сказал, что без обучения печать — просто красивая картинка. Я пробовала. Ничего не выходит. Даже не теплеет.

— А зачем тогда хранишь?

Мирра наконец подняла глаза. Взгляд у неё был странный — не грустный и не весёлый, а какой-то далёкий, будто она смотрела сквозь ложку куда-то в прошлое.

— Просто на память оставила. — Она провела когтем по краю узора, и металл тонко звякнул. — Он сказал: «Ты чувствуешь Пневму лучше меня, а я умею греть чай. Мир устроен глупо и несправедливо, но иногда в этой глупости есть красота». Я не поняла тогда. А теперь… теперь понимаю. Красота — это когда у тебя есть ложка, которая должна греть чай, но не греет. И ты всё равно её хранишь.

— Потому что она от хорошего человека?

— Потому что он был добрый ко мне. Просто добрый. Такое редко бывает.

Она убрала ложку в карман кителя — бережно, словно это был не столовый прибор, а что-то драгоценное. Я заметил, что карман был подшит изнутри — видимо, она специально укрепила его, чтобы ложка не выпала в бою.

— Думаешь, он ещё жив? — спросил я.

Мирра покачала головой.

— Его перевели на южный фронт через месяц после того, как подарил. С тех пор я ничего не слышала. Может, жив. Может, нет.

Я хотел сказать что-то ободряющее, но не смог. На этой войне «ободряющее» всегда звучало как враньё. Вместо этого я просто сел рядом, подтянул мушкет и спросил:

— Что думаешь? О том, что сейчас будет.

Мирра перевела взгляд на серую полосу над бруствером. Её ноздри чуть дрогнули — она втягивала воздух, считывая то, чего я никогда не мог почувствовать.

— Думаю, что к вечеру Доминион подтянет резервы. У них там, за холмом, бригада Инквизиции стоит. Я чувствую их цинк.

— Ты можешь чувствовать цинк?

— Не цинк. Его отсутствие. Там, где цинк, Пневмы нет. Пустота. Как будто заходишь в комнату, а там нет воздуха. Не видишь, но чувствуешь.

Она замолчала. Я тоже. Мы просто сидели и ждали.

Ждать — самое трудное на войне. В бою ты занят, ты действуешь, у тебя нет времени на страх. Но когда ты сидишь в окопе и смотришь на серое небо, а враг где-то там, за полем, готовится к атаке — вот тогда страх подбирается ближе. Он садится рядом, как старый знакомый, и начинает нашёптывать. Ты гонишь его, пытаешься думать о чём-то другом, но он всё равно здесь. Он всегда здесь.

— Я в детстве боялся темноты, — сказал я, неожиданно для самого себя. — Эрвин тоже. Мы спали в одной комнате, и когда гасили свет, он всегда просил меня рассказывать истории. Чтобы не слышать тишину.

— И что ты рассказывал?

— Всякое. Про отца. Про его старые походы. Он был солдатом ещё в Первую войну. Вернулся без ноги, но живой. Говорил, что это главное.

— Живой — это главное, — согласилась Мирра. — Но не всегда. Иногда лучше умереть, чем жить с тем, что ты сделал.

— Ты о чём?

— Обо всём, — она резко встала. — Слышишь?

Я прислушался. Где-то далеко, но с каждой секундой всё ближе, нарастал низкий гул. Что-то механическое. Ритмичное пыхтение, лязг металла.

— Бронемашины, — закричал капрал, появляясь из-за поворота траншеи. Он успел где-то раздобыть арбалет — старый, с потёртым ложем, но явно ухоженный.

Мы рассыпались по позициям. Я проверил мушкет — курок взведён, патрон заряжен. Шесть патронов. Может, семь. Теперь это имело значение.

Капрал не ошибся. Через пять минут из серой мглы вынырнул первый контур — угловатый, чёрный, с клёпаными бортами, из которых торчали стволы лёгких пушек. Броневик полз медленно, с натужным воем двигателя, и за ним, как крысы за трупом, бежала пехота. Бордовые мундиры мелькали в серой мгле, сливаясь в одну движущуюся массу.

— Контакт! — заорал капрал. — Огонь по готовности!

Первые выстрелы хлопнули слева. Потом справа. Потом заговорила вся линия — мушкеты плевались дымом, и через несколько секунд траншея наполнилась едким пороховым туманом. Я стрелял, не целясь — просто в сторону наступающих. Попал или нет, неизвестно. В такой каше никто не считал. Главное — выпустить пулю, вжать курок, перезарядить, снова вжать. Руки делали это сами, пока глаза выискивали в дыму бордовые пятна.

Броневик развернул башню. Я увидел, как ствол пушки нащупывает нашу позицию, и инстинктивно вжался в стену траншеи. Выстрел. Земля вздрогнула. Комья грязи и щепки от разбитого бруствера посыпались мне на спину. Кто-то вскрикнул — резко, коротко.

— Структурник! — заорал кто-то из солдат где-то левее. — Где наши структурники?!

Но наших пневмохимиков рядом не было. Я знал, что они отошли в тыл после вакуумного коллапса — готовить новый удар. А пока они готовили, мы должны были держать позицию. Держать позицию против броневика и как минимум двух пневмохимиков Доминиона, которые уже разворачивали свои матрицы.

Я увидел первого. Он стоял метрах в ста. Бордовый китель, перчатка с серебряным узором на левой руке — отличительный знак выпускника академии Доминиона на груди. Он быстро перебирал пальцами, будто что-то считал, печать на перчатке начала тускло светиться и земля перед ним вздыбилась, начала расти, превращаясь в стену.

— Ложись! — крикнул я, хотя меня вряд ли кто-то услышал.

Стена выросла за секунды. Серая, зернистая — это был спрессованный до каменной твёрдости грунт, который структурник вытянул из-под наших ног. Наши пули просто вязли в ней. За стеной пехота Доминиона перегруппировывалась для нового броска.

— Он сейчас второй ряд поднимет, — сказала Мирра, не отрывая глаз от вражеского пневмохимика. — Видишь, он готовит почву под ногами? Если он сделает ступенчатую стену, они перевалят через бруствер за один рывок.

— Ты можешь его достать? — спросил я, отплёвывая грязь.

— Могу, — она уже тянулась к колчану. — Но главное не промахнуться. У меня осталось две стрелы.

— А вторая?

— Вторая — на того, что прячется за броневиком. Я чувствую его. Он готовит что-то с давлением. Если ударит, у нас лопнут барабанные перепонки.

— Тогда не жди. Бей первого.

Мирра кивнула. Её движения были плавными и быстрыми одновременно — она наложила стрелу, натянула тетиву и на секунду замерла, превратившись в статую. Только вибриссы дрожали, ловя колебания Пневмы. Я видел, как напряглись мышцы под коротким мехом, как расширились её зрачки — она настраивалась на тот самый резонанс, что связывал стрелу с её целью.

— Он сейчас закончит матрицу, — прошептала Мирра. — Тогда будет поздно.

И выстрелила.

Стрела ушла почти бесшумно. Я проследил за её полётом — серая полоса на сером небе, неотличимая от дождя. Пневмохимик Доминиона не успел даже удивиться. Накопленная энергия, которую он не смог выплеснуть в стену, ударила по нему самому. Я услышал короткий, влажный хруст — так ломается мокрое дерево. Офицера разорвало по стоящей перед ним стене.

— Один, — сказала Мирра. Голос ровный, без капли удивления. — Теперь второй.

— Не успеешь, — бросил Копф, выглядывая из-за бруствера. — Смотри.

Я выглянул. Второй пневмохимик — тот, что прятался за броневиком, — уже поднял руку. Его серебряная перчатка засияла в сером свете, и я видел, как воздух вокруг неё начал искажаться. Это было похоже на марево над раскалённой дорогой — только здесь не было тепла. Здесь было давление. Огромное, чудовищное давление, которое он собирал в одной точке.

— Воздушный таран, — выдохнула Мирра. — Ложись!

Я упал на дно траншеи. И вовремя.

Удар был такой, будто сама атмосфера решила раздавить нас. Воздух сжался до звона в ушах, а потом взорвался. Меня швырнуло лицом в грязь, каска слетела и покатилась куда-то в сторону. Я не слышал ничего — только звон, бесконечный пронзительный звон, от которого хотелось выцарапать себе барабанные перепонки. Во рту появился вкус крови. Грудь сдавило так, что я не мог вдохнуть, и на несколько секунд мир превратился в узкий туннель, в конце которого не было света.

Когда я поднял голову, часть бруствера была снесена. Несколько наших лежали на дне траншеи, придавленные комьями земли. Один шевелился, пытаясь освободить ногу, другой— нет.

— Мирра! — крикнул я, не слыша собственного голоса. — Мирра, где ты?!

Она лежала в нескольких шагах, прижав уши к голове и обхватив голову руками. Её лук валялся рядом, но она не шевелилась. Я подполз к ней, тронул за плечо.

— Живая, — прохрипела она. Голос был глухим, как из бочки. — Но стрелу выронила. Ищи.

Я огляделся. Стрела лежала на краю воронки, в метре от нас Я рванулся к ней, схватил и сунул Мирре в руку.

— Поздно, — сказала она, поднимая взгляд. — Он уже разворачивает второй удар.

Я обернулся. Второй пневмохимик стоял над траншеей. Его перчатка снова начала медленно сверкать. Он смотрел прямо на нас — и улыбался. Не злорадно — просто устало, как человек, который делает свою работу и знает, что через минуту всё закончится.

А потом он упал.

Рухнул лицом в грязь, будто его придавило чем то тяжелым. Воздух перестал дрожать, и я увидел в его боку оперение стрелы — короткой, с тремя гранями, арбалетной. Болт вошел под левую лопатку, туда, где не было защиты.

Я обернулся. Из дыма и пыли, шатаясь, вышел капрал. В одной руке он держал разряженный арбалет, второй опирался на стену траншеи. Его лицо было в крови — осколок рассёк бровь, и кровь заливала глаз, но он не обращал на это внимания. Старая школа — сначала выстрел, потом всё остальное.

— Структурник, — прохрипел капрал, сплёвывая на землю. — Из арбалета. С семидесяти шагов. Как в старые добрые.

Я заметил, как Мирра перевела глаза на капрала. Её уши чуть развернулись вперёд — жест, который я читал как молчаливое уважение. Она ничего не сказала, только коротко кивнула, почти незаметно.

— Ты же мог промахнуться, — сказал Копф, выбираясь из-под завала. Его голос дрожал — то ли от напряжения, то ли от звона в ушах.

— Мог, — капрал сплюнул кровь. — Но не промахнулся. Иди проверь броневик. Кажется, он встал.

Броневик действительно встал. Его двигатель ещё пыхтел, выбрасывая сизый дым, но гусеницы застыли на месте. Не то осколок от взрыва перебил какую-то трубку, не то просто заглох от тряски — механики внутри пытались оживить машину под огнём. Им это не удалось. Когда наша артиллерия наконец проснулась и дала залп, броневик загорелся. Экипаж выскочил наружу и побежал обратно к своим, пригибаясь. Снайперы сняли двоих первыми же выстрелами, остальные скрылись за холмом, где ещё держалась пехота.

Пехота Доминиона откатилась следом. Бой затих так же внезапно, как начался. Тишина после боя всегда кажется громче, чем сам бой — потому что в ней слышны только стоны раненых и собственное дыхание.

Я сидел на дне траншеи и не мог пошевелиться. Тело болело так, будто меня пропустили через жернова. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус крови. Левое ухо заложило наглухо — я потрогал пальцем, на пальце осталось что-то тёмное, сера. Сапоги, кажется, окончательно развалились — я чувствовал, как холодная грязь просачивается сквозь дыры в подошве.

Рядом Копф перевязывал руку — разорванный рукав открывал длинную, но неглубокую царапину от осколка. Он работал зубами и одной рукой, затягивая бинт.

— До свадьбы заживёт, — сказал он, заметив мой взгляд. Улыбка вышла кривой, но почти настоящей. — Если свадьба вообще будет. Ты как, Ренц?

— Жить буду, — ответил я. — Наверное.

— «Наверное» — это хорошо. Лучше, чем «точно нет».

Подошла Мирра. Она несла свой лук — тетива была порвана и висела жалкой ниткой, и вашарри молча вертела оружие в руках, разглядывая повреждения. Её лицо не выражало никаких эмоций, но по тому, как сильно она сжимала деревянную дугу — когти оставляли на дереве тонкие царапины, — я понял: ей больно. Лук был вещью из её прошлой жизни. Теперь и он сломан.

— Можно починить, — сказал я. — У пневмохимиков есть клей, которым они броню латают. Попросим.

— Это не броня, — ответила она. — Это дерево. Оно поёт. Или пело. Теперь молчит.

Она села рядом и закрыла глаза. Её вибриссы слабо подрагивали — она всё ещё сканировала пространство, даже сейчас, даже без оружия. Привычка, которую не вытравишь. Я достал из кармана тряпку и протянул ей — лицо было в грязи. Она взяла молча и так же молча вытерла щёки и лоб, стараясь не задеть вибриссы.

Спустя время из блиндажа снова вышел адъютант. Он был ещё бледнее, чем раньше, а на рукаве добавилось второе пятно — свежее, влажное. Кажется, он помогал санитарам таскать раненых, пока мы отбивались от броневика.

— Полковник Эрхардт объявляет благодарность, — сказал он, глядя куда-то поверх наших голов. Голос у него сел и звучал как шёпот. — Всем, кто держал позицию. Потери... — он запнулся. — Потери уточняются. Но атака отбита. Вы сделали всё, что могли.

— А что мы могли? — негромко спросил я. — Кроме как не умирать?

Адъютант не ответил. Он развернулся и ушёл обратно. Я смотрел ему вслед, и в голове крутилась одна фраза — я уже думал о ней раньше, но сейчас она вернулась, будто кто-то подсказал.

— Если хочешь найти правду — не ищи её здесь, — сказал я вслух. — Здесь только грязь.

— Это ты сам придумал? — спросил Копф, поднимая голову от перевязки.

— Нет. Читал где то.

— Хорошие слова, — тихо сказала Мирра, не открывая глаз. — Но они не помогут тебе уснуть.

— Мне и так не уснуть.

Вечер наступил незаметно. Просто серая мгла стала темнее, а холод — пронзительнее. Ветер поменялся и теперь дул с запада, принося запах гари от догорающего броневика. Мы сидели у маленького костра, который развели в углублении траншеи — огонь прикрыли сверху досками, чтобы с той стороны не заметили зарева. Дым щипал глаза, заставляя моргать и отворачиваться, но хотя бы давал тепло. Я протянул к огню руки и смотрел, как дрожат пальцы.

Капрал принёс котелок с баландой — жидкое варево из размолотого гороха и чего-то, что официально называлось «мясным концентратом», а на деле было солёной субстанцией неопределённого происхождения. Мы ели по очереди, передавая ложку из рук в руки. Металл обжигал губы, но внутри становилось теплее — не от еды, а от самого процесса. Ложка шла по кругу: капрал, Копф, я, Мирра. Потом снова. Вкуса я не чувствовал — просто глотал, чтобы наполнить желудок. Баланда была жидкой и чуть горчила — то ли от подгоревшего гороха, то ли от чего-то ещё.

— Завтра будет то же самое, — сказал Копф, ни к кому не обращаясь. Он держал ложку над котелком и смотрел, как с неё капает мутная жижа. — Послезавтра — тоже. Потом нас отведут в резерв, дадут неделю отдохнуть, подкинут пополнение, и мы снова сюда вернёмся. И так до тех пор, пока нас не убьют или пока война не кончится.

— Война кончится, — сказал капрал, жуя табак. — Все войны кончаются. Вопрос — кто доживёт.

— Я доживу, — сказал я машинально.

— Откуда уверенность?

— Не уверенность. Просто… я должен. Ради Эрвина. Если я умру здесь, никто никогда не узнает, что он был невиновен. Никто не расскажет его историю. А я хочу, чтобы её услышали. Не сейчас. После.

Мирра подняла глаза. В свете костра её зрачки казались двумя янтарными щелями, суженными до предела.

— Это хорошая причина, — сказала она. — Но, Ренц… твой брат мёртв. Даже если ты расскажешь его историю, он не вернётся. Ты понимаешь это?

— Понимаю. Но я буду знать, что сделал для него всё, что мог. И, может, это поможет мне уснуть.

— Может, — она кивнула. — А может, и нет.

Мы замолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр. Где-то далеко, за линией фронта, снова ухала артиллерия — тяжело, размеренно, с долгими паузами между залпами. Наши или их, уже не разобрать. Война не заканчивалась.

Я достал из кармана вырезку. Развернул. Бумага промокла и стала почти прозрачной, но буквы ещё читались — чернила, которыми печатали газеты, были на удивление стойкими. «Эрвин Ренц, уроженец… казнён по приговору…» Я сложил листок и убрал обратно, но не сразу — несколько секунд просто держал в руке, чувствуя, как бумага холодит пальцы.

— Завтра мы снова будем стрелять, — сказала Мирра, глядя в огонь. — И в нас снова будут стрелять. И кого-то из нас убьют. Может, меня. Может, тебя. Может, Копфа.

— Спасибо за оптимизм, — буркнул Копф.

Мирра помолчала. Потом медленно поднялась, взяла сломанный лук и пошла в сторону блиндажа. И только у самого входа, не оборачиваясь, она бросила:

— Вы мне живые нужны.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте. Потом сложил вырезку и убрал обратно в карман. Сердце колотилось глухо и ровно, как далёкий барабан, отбивающий ритм войны.

Копф подбросил в костёр щепку.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он.

— Что?

— Думаю, что завтра нам опять не привезут портянки.

Я невольно хмыкнул. Капрал сплюнул табак и покачал головой.

— Идите спать.

Он поднялся, кряхтя, поправил арбалет и побрёл к своему посту у пулемётного гнезда. Копф допил остатки баланды прямо из котелка и тоже завалился на бок, укутавшись в шинель.

Я остался сидеть у костра один. Пламя догорало, и угли уже подёрнулись пеплом, но я всё смотрел в них, пытаясь разглядеть что-то. Но угли были просто углями.